И девять ждут тебя карет

Полная почтения к этому знаменитому имени, я спросила:

– Он останется здесь надолго?

– Не знаю.

Голос мальчика выражал полнейшее равнодушие. У него был такой расстроенный и разочарованный вид, что я спросила:

– Ты ждал кого-нибудь другого, Филипп?

Быстро взглянув на меня, он опустил длинные ресницы и ничего не ответил.

Несколько минут я молчала. Но Филипп был на моем попечении, к тому же это просто маленький одинокий ребенок. К кому он мог так броситься сломя голову?

– Может быть, ты ждал своего кузена Рауля?

Молчание.

– Кто-то должен к нам приехать?

Он отрицательно покачал головой.

– Ты не любишь мсье Флоримона? – сделала я еще одну попытку.

– О нет. Я очень его люблю.

– Тогда почему… – начала я, но что-то, промелькнувшее в его лице, заставило меня замолчать и мягко сказать: – Нам пора спуститься в салон, малыш. Мне ничего не сказали, поэтому, думаю, мы должны идти, несмотря на гостей. Беги помой руки, пока я буду причесываться.

Не взглянув в мою сторону, он молча повиновался.

Я медленно подошла к балкону и закрыла дверь.

В камине маленького салона горел яркий огонь: перед ним на розовом атласном диване расположились мадам де Вальми и Флоримон. Они оживленно беседовали.

Я с интересом посмотрела на гостя. Не знаю, каким я ожидала увидеть одного из пяти крупнейших законодателей моды, но великий Флоримон разрушил все мои представления. Это был крупный, облысевший, небрежно одетый мужчина. Когда он молчал, лицо у него принимало выражение тихой меланхолии, что делало его похожим на романтического Белого Рыцаря.

Но невозможно было усомниться в том, что мсье Флоримон весьма успешно занимается прозаическими, земными делами. Взгляд голубых глаз был добродушным, но хитрым; казалось, он не пропустит никакой мелочи. Он обращался со своим великолепно скроенным и сшитым костюмом так же бережно, как со старой купальной простыней. Карманы уютно оттопыривались во всех возможных местах, отвороты были густо засыпаны пеплом. В одной руке он держал какую-то книгу или журнал, другой оживленно жестикулировал, рассказывая что-то мадам де Вальми.

Она смеялась. Я не видела ее такой счастливой и оживленной ни разу с тех пор, как приехала в Вальми. Только теперь я поняла, как красива она была, прежде чем время и пережитая трагедия сделали ее прекрасное лицо сухим и безжизненным.

Едва я успела это подумать, как мадам де Вальми обернулась, увидела нас с Филиппом, стоящих у двери салона, – и оживление тотчас же испарилось.