Хрустальный грот. Полые холмы (сборник)

Голос был старческий, дребезжащий и надорванный – голос профессионального певца, которому приходится перекрикивать шум толпы, петь на ветру и на морозе. Мое внимание привлек не голос и не мелодия – ее почти нельзя было разобрать, – а мое имя.

– Мерлин, о Мерлин, куда спешишь ты?

Он сидел у моста, перед ним стояла чашечка для подаяний. Я увидел, что певец слепой. Но его голос – то, что от него осталось, – был верным. И он не стал тянуться ко мне со своей чашечкой, услышав, что я остановился перед ним, он сидел, как сидят за арфой: чуть склонив голову, прислушиваясь к мелодии, – и пальцы его шевелились, словно перебирая струны.

Мерлин, о Мерлин, куда спешишь ты

Ранним утром со своим черным псом?

Я искал золотое яйцо,

Алое яйцо морского змея,

Что лежит под камнем у моря.

Собирал я щавель в лугах,

Зеленый щавель и златые травы,

Золотой мох, дарующий сон,

Срывал я омелу с дуба, ветвь друидов,

Что растет в чаще леса над бегущим ручьем.

Мерлин, о Мерлин, возвращайся из леса,

Уйди от ручья!

Оставь дуб и златые травы,

Оставь щавель на заливных лугах,

И алое яйцо морского змея

В пене под камнем у моря!

Мерлин, о Мерлин, оставь свои поиски!

Грядущее открыто лишь Богу.

Теперь эта песня известна не менее, чем песня о девице Марии или о короле и сером тюлене, но я услышал ее впервые. Когда певец узнал, кто остановился послушать его, он, казалось, был польщен тем, что я присел рядом с ним и стал расспрашивать его.

Я узнал, что в юности он был на Моне, острове друидов, видел Каэр-ин-ар-Вон и поднимался на Снежную гору. На острове друидов он и потерял зрение, но не рассказал мне, как это вышло.

Когда я сказал ему, что водоросли и травы, которые я собирал на берегу, предназначены для лекарств, а не для магии, он улыбнулся и спел песню, которую я слышал от своей матери, сказав, что эта песня будет щитом, а от чего – не сказал, и я не стал спрашивать.

Я положил деньги ему в чашечку – он принял подаяние со спокойным достоинством, но, когда я пообещал найти ему арфу, ничего не ответил и уставился в пространство пустыми глазницами – он не поверил мне. На следующий день я принес ему арфу: отец мой был щедр, и мне даже не понадобилось объяснять, зачем мне нужны деньги. Когда я вложил арфу в старческие руки певца, он заплакал. Потом взял мою руку и поцеловал ее.