Хрустальный грот. Полые холмы (сборник)

Она снова принялась ткать, медленно, словно машинально.

– Значит, война кончилась, да?

– Война давно кончилась. Твой дядя был на юге, с верховным королем.

– А теперь он вернулся, потому что дядя Дивед умер?

Дивед был наследником, старшим сыном короля. Он скоропостижно скончался от колик в желудке, и его жена, Элен, вернулась домой к отцу (детей у них с Диведом не было). Конечно, поговаривали об отраве, как всегда бывает, но всерьез в это никто не верил: Диведа все любили. Он был отважный воин и хороший хозяин, умел быть и щедрым, когда нужно.

– Говорят, дядя женится. Правда, мама? – Я гордился своей осведомленностью и с радостью предвкушал свадебный пир. – Он, наверное, женится на Керидвен, раз дядя Дивед умер…

– Что-о-о?

Челнок замер в руках матери, и она резко повернулась ко мне. Но, видимо, мое лицо ее успокоило, потому что гнев в ее голосе исчез, хотя она все еще хмурилась, и Моравик негодующе зашипела на меня.

– Где ты этого набрался? Слишком много слушаешь, чего тебе не понять.

Забудь все это и помалкивай.

Челнок снова задвигался, но медленно.

– Слушай, Мерлин, сынок, когда они придут посмотреть на тебя, будь тише мыши. Понял?

– Да, мама.

Я понял ее очень хорошо. Меня давно приучили не попадаться на глаза королю.

– А они что, придут на меня посмотреть? Почему на меня?

В ее голосе послышалась горечь – от этого она сразу будто постарела, стала почти такой же, как Моравик:

– А как ты думаешь?

Челнок лихорадочно заметался у нее в руках.

Она вплетала в ткань зеленую нить; я видел, что она портит узор, но промолчал: мне показалось, что так красивее. Я стоял и смотрел на нее, но тут отдернулась занавеска и вошли двое мужчин.

В комнате сразу стало тесно. Две головы, седая и рыжая, на какой-нибудь фут не доставали до потолка. На деде было темно-синее одеяние с золотой каймой. Камлах был в черном. Потом я узнал, что он всегда ходит в черном. На руках у него были кольца, на плече – брошь с камнями.

Рядом со своим отцом он казался юным и тонким, но юрким и проворным, как лисица.

Мать встала. На ней было домашнее платье землистого цвета, распущенные волосы горели золотом, как спелая солома. Но мужчины даже не взглянули на нее. Можно было подумать, что в комнате нет никого, кроме малыша у ткацкого станка.

Дед тряхнул головой, бросил: «Вон!» – и женщины торопливо, почти беззвучно оставили комнату.