Забег к концу света

Увидимся позже!

Это и был мой Рубикон: момент, когда я могла уйти, оставив Тилли на милость Саванны и ее подружек, и сохранить свою спокойную жизнь. Но я осталась на месте.

– Нет, Саванна. Я серьезно. Прекрати.

Это было ошибкой.

Гнев Саванны был яростным и сокрушительным. С того самого дня моя жизнь превратилась в сущий ад, как в школе, так и за ее пределами. В школьной столовой мы больше не сидели за одним столом. Меня перестали приглашать на вечеринки. Она даже умудрилась из-за какой-то формальности сместить меня с поста вице-президента класса.

Так я узнала, что, когда дружишь с вожаком стаи, твоя часть сделки заключается в том, чтобы всегда помнить о том, с кем дружишь. Я поставила под сомнение существующий порядок и должна была понести за это наказание.

Моя мама, как ни странно, призывала меня извиниться перед Саванной:

– Саванна – из семьи, очень влиятельной в этих краях, дорогая. Скажи, что тебе жаль. Проглоти свою гордость. Не порть себе жизнь из-за какой-то дурочки, которая ровным счетом ничего не значит.

Я действительно пыталась поговорить с Саванной, но она даже не захотела меня выслушать. Общественный остракизм[12 - Гонение, неприятие, травля, презрение со стороны окружающего общества.], бывшие друзья, которые теперь проходили мимо по коридору, как будто я стала невидимкой, потеря привилегированного статуса – все это серьезно подкосило меня. Я сломалась. Стала неправильно питаться и отсиживаться дома. Каждый поход в школу превращался для меня в настоящее испытание.

Мне было четырнадцать, я растолстела и была постоянно на взводе, чувствовала себя одинокой и психовала по любому поводу. А потом, после очередного небрежного комментария матери по поводу моего веса, я решилась…

…и сделала это.

Я пожалела в ту же секунду, как только сделала надрез на левом запястье. Но уже ничего нельзя было изменить. Из пореза лилась кровь, и мне пришлось ехать с мамой в больницу. Последовали месяцы терапии, во время которых я отчаянно пыталась доказать, что нахожусь в здравом уме.

В школе все стало только хуже. Взгляды, которыми меня награждали Саванна и ее прихлебатели, были полны ненависти. Когда восемнадцать месяцев спустя мы с мамой и братом переехали в Нью-Йорк, я усвоила жестокий урок: никогда не раскачивай социальную лодку.

– Ты тоже пыталась что? – переспросила я у Дженни.

От моего пореза остался шрам, отсюда и огромные Casio, и тональный крем на руке (и мое одобрение униформы «Монмута» с длинными рукавами).