Клинок Тишалла

Потом голос эльфа полился из них – точно такой, каким слышал его Франсис Росси.

– …Нет нужды показывать вам то, о чем вам и без того известно, то, что вы учинили здесь, на границах Трансдеи: убийство наших соплеменников, насилие над землей, творимое горными комбайнами…

Микрофоны на терминалах наладчиков были настолько чувствительны, что Хари мог услышать, как они хором шепчут: «Твою мать».

«М-да, – мелькнуло у него в голове. – Ни убавить, ни прибавить».

Загадочный диалект, на котором изъяснялся лысый и безбровый хворый эльф, был вполне понятен.

Это был английский.

Глава четвертая

Единственным защитником богини на полставке был подлый рыцарь. Он был отражением рыцарства в разбитом зеркале, и все, что ни делал он, было разбито.

Подлый рыцарь не носил брони и не рубил мечом. Он был мал ростом, худ, урод и невежа. Он не умел скакать на коне, и оруженосцы не служили ему. Он был обманщик и негодяй, и жизнь его строилась на лжи.

Сила его была как сила десяти рыцарей, ибо сердце его было тронуто порчей.

1

Анхана расползлась по речной долине, будто язва, изливающая смрадный гной промышленных отбросов и канализационных стоков прямо в воды реки, которую люди называли Большим Чамбайдженом. По мере того как тяжеловесная баржа огибала излучину реки далеко к северо-востоку от имперской столицы, город выплывал из накрывшего кварталы дымного облака: смазанная клякса на лике земли, затушеванная расстоянием до мертвенной серости гниющего мяса.

На носу баржи стоял фей в курточке и штанах из сильно потертого, выцветшего сукна.

Похоже было, что когда-то одежда приходилась ему впору, – костяк, во всяком случае, у него был крепкий, и плечи – для Перворожденного – широкие, но сейчас она висела на нем, точно на вешалке. Лицо избороздили глубокие морщины: следы лишений и скорбей более глубокие, чем позволит себе выказать истинный Перворожденный. Череп над заостренными ушами покрывал короткий, в полпальца, ежик платиновых волос. Когда-то роскошные башмаки изрядно стоптались; взамен пояса чресла его были препоясаны толстой плетеной пеньковой веревкой. Кошелька у него не было, а вместо благородного оружия в руках он сжимал швабру, на которую и оперся устало.

Он глядел вниз по течению на Анхану, и костяшки стискивавших швабру пальцев побелели. Губы приоткрылись, обнажив по-волчьи острые клыки. В огромных золотых очах с сузившимися по-кошачьи от жаркого вечернего солнца зрачками полыхало едва сдерживаемое отчаяние.