Клинок Тишалла

Когда наши Оболочки полностью гармонизируются, я открываюсь жидкому вихрю Потока и, пока энергия окружающего нас леса льется в мой мозг, осторожно перехватываю управление мышцами поверженного, заставляя его замереть.

Он сопротивляется, но так, как мог бы сопротивляться человек или зверь, противопоставляя мысленной хватке силу воли; отказываясь поверить, что члены не повинуются ему, он подпитывает себя гневом. Я не самый опытный мыслеборец – любой из моих братьев меня одолеет, но силой со мной мериться не советую.

Братья любят шутить, что я изящен, как лавина, но, как и лавину, грубой силой меня не одолеть.

Я пользуюсь раненым, точно марионеткой, заставляя его собственные мускулы перевернуть тело и запрокинуть голову, чтобы лучше было видно его лицо.

Оба его глаза окружены опухшей, пурпурно-черной плотью и покрыты бледно-желтым налетом, который кусками прилипает к ресницам и образует дорожку на щеках. На иссеченных трещинками черных губах стынет розовая, алыми жилками пронизанная пена, и язык тоже черный, рассохшийся до того, что из него сочится густая, желеобразная кровь.

Железы под челюстью раздуло настолько, что кожа натянута, будто на барабане.

Зародившаяся при первом взгляде на мертвого ребенка холодная тошнота у меня под ложечкой смерзается в айсберг.

Вообще-то, такого не может быть.

Я пытаюсь выдавить: «Блин, ой, блин, господи, блин…», но горло стискивает так, что даже шепотка не выцедить.

Т’фар уходит на запад, за горизонт, и розовый свет заката сменяется встающей над восточными горами Т’ллан.

Поднявшись на ноги, я подхожу к беспомощно распростертому у моих ног фею, глядя, как его кровь на глазах становится черной. Поднимаю тонкий клинок – лунное серебро струится по нему, будто вода, – представляя, как медленно, с влажным хрустом он вонзается в живот лежащему, ищет острием трепещущее сердце, чтобы пронзить его, чтобы высосать жизнь из безумных глаз.

Другого лекарства я не могу ему предложить.

Я не родился принцем Перворожденных. Я мог отказаться от этой чести и долга. Даже в тот день, когда Т’фаррелл Воронье Крыло прочел слово усыновления перед собравшимся родом Митондионнов, я осознавал, что от меня потребуется когда-нибудь исполнить обязанность, сходную с нынешней.

Я сам выбрал эту судьбу. Отказываться поздно.

Опускаю посеребренный луною клинок, покуда острие не упрется под ложечку бессильному фею.