Дотянуться до престола

– Ну?

С перепугу Прошка повалился на колени и забормотал:

– Смилуйся, батюшка, уж не осерчай, родимый…

Подьячий утомленно вздохнул, казалось, ему и сердиться-то лень.

– Сказывай уже, не тяни. Чего надобно?

Прошка поднял голову и, подобострастно глядя в глаза приказчику, прошептал:

– Сынок у меня тута, поймали его недавно на большой дороге. Отпустили аль нет? Верхние люди похлопотать обещались.

– А ты сам-то откель? Кто такой будешь?

– Местный я, батюшка. Боярина Мстиславского холоп, в поварне служу, к винам приставленный.

– Дык то тебе в Разбойный приказ.

Вихрастый прекрасно знал: все московские дела разбираются здесь, но, чтобы что-то выяснить, надо встать, порыться в записях.

– Не осердись, батюшка, тута он, не сумлевайся. Да и хлопотуны сказывали, что в Земском надобно челом бить.

– Пшел отсель! – рассердился подьячий. – Всякий ярыжка мне перечить будет!

Дверь внутренних покоев отворилась, и в комнату шагнул важного вида человек с бородой до пупа, в длинной бархатной однорядке и красной тафье.

– Ну? Готово?

Растерявшийся подьячий вскочил, сонное выражение с его лица как ветром сдуло. Он поспешно поклонился и залебезил:

– Ужо вот-вот будет готовенько, батюшка Иван Фомич. Вот сию минутку.

– Да когда ж? – возмутился важный бородач. – Почто ты тута, лытать[6 - Лытать – лодырничать.] да казенную деньгу прожирать? Аль по розгам соскучился?! Дык я тебя мигом расскучаю!

– Помилосердствуй, батюшка, в чем моя вина-то? Проситель, вишь, притащился не ко времени.

Бородач, казалось, только сейчас заметил Прошку, все еще стоящего на коленях. Он подошел к нему вплотную и, глядя сверху вниз, спросил:

– Ты почто здеся?

Тот, боясь даже поднять голову, ткнулся лбом в сафьяновый сапог и забормотал пересохшими губами:

– За сына пришел челом бить, батюшка. Схватили его на святую Варвару, вот, милости прошу.

– Как звать?

– Прошкой.

– А дальше?

– Э… Лопатой меня кличут.

Закатив глаза, бородач тяжело вздохнул:

– Так то твое имя, что ль?

– Вестимо, мое, батюшка. – Прошка снова ткнулся лбом в сапог.

– Да почто мне твое, бестолочь! Сына как кличут?

– Михайло, милостивец…

– Афанасий, глянь-ка без оплошки, Михаил Прохоров, сын Лопатин. Да не мешкай, делов-то у нас нынче больно много.

Подьячий заметался, открывая то один фолиант, то другой, и, наконец, сообщил:

– Вечор на дыбе отдал Богу душу.