Грех и другие рассказы

Ей казалось, что мир остановился, подождал несколько минут, и обрушился на нее всей тяжестью. Она сидела, уставившись в одну точку, погребенная под грузом абсолютно неприемлемой информации. Она видела, как открывшиеся факты выползают за края ее мира, словно пластилин из слишком тесной формы. Настя складывала месяца, надеясь и не веря в ошибку, январь, январь, январь. Календарь на стене уверял, что сегодня 30 апреля, а когда они расстались, он также уверенно заявлял, что сегодня 24 марта. Январь. Январь, январь… Настя точно помнила про 24 марта, она считала дни, укрепляя таким образом силу воли.

Не то, чтобы мысль о том, что ее бывший не сидит целыми днями дома и не плачет по утраченной любви, не приходила Настасье в голову, но она всегда милостиво его прощала. И против измен она тоже не была застрахована, всегда отдавала себе в этом отчет, и свято верила, что сможет это трезво принять, и даже, может быть, простить. Но то, что человек, который клялся в вечной любви, предлагал выйти замуж и кричал надо не надо о том, что Настя его единственная, мог при этом встречаться с кем-то, жить с другой? Это явно не влезало в красивую раму ее картины мира.

Неужели Настя просила верности или любви? Она просила нормального отношения к себе, которое не получала, поэтому и оторвала это кричащее о любви, абсолютно бесполезной, с точки зрения объекта этой самой страсти, существо и выкинула его из жизни. Недалеко оно отлетело. Что-то связывало двух абсолютно неподходящих друг другу людей, что-то крепкое, липкое и огромное, может быть, любовь.

Но, как известно, одной любви недостаточно, нужны еще общие интересы, желательно, один социальный уровень, и уж, конечно, схожие взгляды на жизнь. Ничего этого у Насти с Алексеем не было, была только любовь, ломающая их обоих, заставляющая мучить друг друга, убивающая уважение к себе.

В голове девушки билось одно слово «январь», переворачивало ее сознание, звучало милым женским голосом. Настя с трудом поднялась, открыла холодильник, в котором стояла початая бутылка коньяка, оставшаяся с какого-то праздника, медленно отвинтила крышку и поднесла горлышко к губам.

Она пила крепкий хороший коньяк как воду, большими уверенными глотками. Оторвавшись от бутылки, девушка медленно опустилась на холодный пол, легла, мечтая слиться с ледяной плиткой, обняла руками колени и зарыдала, она плакала в голос, как в детстве, заходясь плачем, крича и давясь слюной.