Высокие стены. Тяжелые Грузовики

Короче, на языке водил, крикливом и простом, не терпящем всякой хрени, Мак бы сказал так: На хрен это дерьмо! Ось поперек, педаль в пол!

Наверно, примерно тоже самое хотел сказать Гув Мердок и, надо сказать, сказал. Этот заносчивый сукин сын, талантливый водила, как будто рожденный быть водилой – все сказал. Всем показал!

Это надо ж! Найти в потаскушку цистерну с водородом. Ладно, что найти. Прицепить, да поехать, да подорваться. И чтобы увидели!

Эх-х… мала-дца, Гув! – пытался повеселить себя Мак, но не получалось.

Вместо веселья, внутри зашевелилось кое-что другое. Он сделал движение, от уголка глаз к виску, ногтем большого пальца, хотя и знал, что выирать там нечего.

***

Да, Мак перестал принимать жизнь всерьез. Он не мог пустить ни одной капли, даже по поводу Гува, можно сказать, своего ученика. Ни по поводу кого-то еще. Ни по поводу себя тоже

Только разве что… да, по поводу этого. Хоть и чушь это была, хрень собачья, пустяк.

Но, это была вторая штука, сразу после той первой, про старость, что он, Мак, а на самом деле Максимус (но, кто же оставит такое имя, если ты водила тяжелого грузовика) мечтает о кое-чем, мечтает давно, так же давно, как и не принимает жизнь всерьез.

Это была картинка. Можно сказать, обрывок, клочок. Жалкий листок, который он когда-то нашел, за козырьком своего первого грузовика, в честь которого он себя и назвал: Мак. Точнее, в честь которого он сократил свое имя, свой позывной.

На той картинке он увидел кое-что странное. Он увидел грузовик. Почти такой же, в котором он эту картинку и нашел, но совсем другой. Его старина-восьмиосник, как будто, пережеванный и выплюнутый, с ворохом металла на бортах, отваливающихся и скрипящих, да весь черный, на капоте, в зарослях от горящего масла. А тот, на картинке, был такой, как будто, как… – Мак, вспомнил, как первый раз крутил жалкий обрывок и не знал, как объяснить что-то, с чем он столкнулся.

Грузовик на картинке светился! Причем, не только снаружи, но и изнутри. Но, было еще кое-что. Еще чуднее!

На капоте, святящемся, без черноты и масляной гари и ошметков металлической чешуи, лежал человек.

Нет, не труп. Тот был живой. Это было видно по тому, как тот подставил руку под голову, чтобы смотреть вперед.