Райское местечко. Том 1

Я любил Мелиссу!

Мой разум опять пытался взять вырвавшиеся из-под запрета чувства под контроль: "Она так легко рисковала твоей жизнью!" А чувства сопротивлялись: "А может, она спасала мою жизнь?"

Разум говорил: "Эта любовь безумна, Мелисса невообразимо старше тебя, она – монстр. В любую минуту она может превратиться хоть в крокодила, хоть в астероид". Но теперь я знал, что буду нежно любить ее, даже стань она тарбозавром.

Разум твердил, что любовь к селферу смертельна, расплата за нее – годы жизни.

Но я готов был заплатить всей оставшейся жизнью за одно мгновение счастья с ней.

Наконец, разум выдвинул главный аргумент: "Твоя любовь безнадежна, у Мелиссы есть Майкл". Да, мне выпало счастье несчастной любви. В нашем мире свободных союзов селферы меняют партнеров не реже, чем обычные люди, но изредка селферы образуют особый союз, союз очень прочный. Я не знаю, в чем причина таких постоянств, но известно, что разрушить подобную связь невозможно. И у Мелиссы с Майклом была именно такая связь, длящаяся уже полторы тысячи лет.

Все доводы разума были бессильны. Я просто знал, что мое место в жизни – там, где она. Это, как в детской игре "холодно-горячо". Всю жизнь было "холодно", а сегодня было очень "тепло". Я был рядом с Мелиссой, – я был на своем месте. Сейчас я просто не понимал, как я мог всего час назад размышлять, не стоит ли мне отказаться от перспективы стать селфером, и задумывался о цене, которую надо заплатить за жизнь рядом с Мелиссой.

Но тут из какого-то дальнего угла моего сознания выбрался маленький человечек, который ухитрился там затаиться и спрятаться от газа "РЛ-46".

Этот человечек распрямился, взглянул мне в глаза из зеркала над умывальником и вкрадчиво спросил: "А как же Надя?" Да, Надя. Оказывается, ее образ никуда не исчез, несмотря на любовь к Мелиссе.

Я перестал понимать себя, я запутался в самом себе. Во мне разум боролся с чувствами, и чувства не были однозначны. Я болел безумной бессмысленной безнадежной двойной любовью.

Боже, как все это было нелепо! Умом я понимал, что меня мучает какой-то воображаемый выбор, которого на самом деле не было и быть не могло. Для Мелиссы я только объект работы, а Надя вообще не знает о моем существовании. Но очевидная глупость страданий не делала мои терзания менее реальными. Это была реальность моего внутреннего мира, который, в отличие от мира внешнего, весь и состоит из подобных терзаний и фантазий, из мук и надежд.