Кортес

Желчные горячки безжалостно губили людей… За короткий срок мы потеряли тридцать пять человек. По лагерю пошли разговоры – хватит, навоевались, напутешествовались! Разделить по справедливости все, полученное от Мотекухсомы – и дело с концом. Подзуживали те, кто обладал собственностью на Кубе – таких, правда, было немного, но они были крикливы и настырны и каждый раз ссылались на Веласкеса. Это не по приказу, то вопреки предписаниям…

Мятеж зрел на глазах.

Глупцы, они не понимали, что загоняли меня в угол!

* * *

…Солнечный лучик пробился сквозь щель между занавесками.

Слуга топтался у порога – ждал, когда проснется господин. Дон Эрнандо долго лежал молча, прислушивался к болям в теле – старые раны все время давали о себе знать. Тут еще начала донимать лихорадка. Уж не с той ли поры, когда они в окружении тропических болот и смрадных, кишащих змеями джунглей приступили к строительству города Веракрус? Все может быть…

Кортес потянулся на постели, спросил:

– Что, Педро, денек сегодня ясный?

– Хороший денек, ваша милость, на радость людям.

Солнышко чистое, ветра нет…

Слуга раздвинул занавески, помог сеньору сесть. Был Педро стар, худощав, лицо доброе, простецкое донельзя, глазки приветливые – так и примечают, где что плохо лежит.

– Что в доме? – поинтересовался дон Эрнандо.

– Все по-прежнему. Тихо, благостно… Донна Хуана изволили котят посмотреть – ейная кошка ночью окотилась.

– Да, заботы, заботы… Кукурузу срезали, что в кадке растет, я вчера приказывал?

– Кто ж его, ваша милость, срежет? Я передал приказ вашей милости домоправителю, так ему дела нет, что такой чудесный цветок желтеет на глазах.

Нет, чтобы новый посадить…

Сеньор замер на кровати, безвольно повесил руки, дождался, когда слуга оденет его, потом коротко буркнул.

– Ступай. Завтрак сюда, в спальню. Шторы на окнах раздвинь. Ко мне никого не пускать, только падре Гомару.

– Слушаюсь, ваша милость.

Отзвенели колокола в церкви, ранний утренний шум не спеша заполнил комнату.

Действительно было хорошо. Свежо, сухо…

* * *

До сих пор меня не оставляет уверенность, что зачинателем смуты был этот Кристобаль де Охеда, с которым мы поцапались еще на Кубе. Это был завистник до мозга костей, совсем не дурак, но злоба, распиравшая его, застила глаза. Сколько раз я пытался пойти с ним на мировую, он всегда охотно пожимал мне руку, но я-то чувствовал, что он только и ждет удобного случая, чтобы всадить мне нож в спину.