Супердвое: версия Шееля

Я внезапно до боли в сердце ощутил, что допустил непростительную ошибку. Еще бы догадаться, какую?..

Мы, цепные псы режима, тоже имели чувства и не всегда отрицательные, а порой вполне человеческие, но прежде всего у нас ценилась интуиция. Эта способность головного мозга при поддержке опыта подсказала, что напортачил я по-крупному.

Но в чем и когда?!

Осторожно поинтересовался:

– Я полагал, что вопрос о Гессе может решиться еще до того момента, как вы вернетесь из Тегерана.

Генерал буквально вышел из себя – судорожно сорвал с себя очки, начал протирать стекла.

Потом, едва сдерживая гнев, выругался:

– При чем здесь, черт его возьми, Гесс?! Как вы проглядели, что Шеель на грани провала?!

На такое обвинение я не сразу нашел убедительный ответ. Брякнул первое, что пришло в голову:

– Я запретил ему ввязываться в какие бы то ни было авантюры…

– Это не оправдание, Николай Михайлович! Это не может считаться оправданием!! У меня, к сожалению, складывается впечатление, что вы мало того, что невнимательно прочли сообщение Второго, но и с неоправданным легкомыслием отнеслись к его словам насчет Ротте.

Такая халатность граничит с преступлением! Неужели вас ничего не встревожило в этой записке?

Я позволил себе пожать плечами.

Не знаю по этой ли или по какой другой причине, но Федотов внезапно успокоился:

– Садитесь, – предложил он.

Я сел.

Федотов вернулся за стол и неожиданно вполне обыденно поделился:

– Сразу после приземления – на Лубянку, здесь начал просматривать дела.

Гляжу – сообщение Шееля. У меня сложилось впечатление, что в отсутствие начальства вы здесь совсем распустились. Мышей, так сказать, перестали ловить, и это в свете новых задач, которые поставила перед нами партия! Товарищ Сталин поставил!

Он внезапно замолчал. Пауза была долгая, нервная. Я впервые ощутил, на какой раскаленной сковородке сидело руководство и, поверишь, неожиданно возблагодарил Бога, что год назад не поддался на уговоры Абакумова перейти к нему в СМЕРШ на генеральскую должность.

Я знал свою работу, любил ее, меня ценили за это и, как оказалось, на весах жизни и смерти это значило куда больше всяких чинов, должностей, регалий.

Федотов наконец решил выложить причину, заставившую его после приземления немедленно отправиться на Лубянку.

– В Тегеране нарком при личном докладе упомянул о германском урановом проекте.