Дуэль на троих

И, видно, размотала ее так заправски, что часовой аж зевнул, достал курительную трубку и отправился на воздух…

Из дневника Жана Бекле

Проверив еще раз количество пройденных ступеней, я начал отсчет тонких кирпичиков-плинф вдоль стены от проема бойницы…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Я отсчитывала шаги от поворота, попутно прикладывая к стенке свой аршин. Плевать было и на шаги, и на аршин: главное – описанная Исидором угловая ниша, где заложен фитиль, тайно протянутый к ящику…

Мельком сообразила: значит, наши все-таки успели все вывезти, потому и не взорвали склад! Зря ругался Исидор.

Пожалели старинную башню!.. Но здесь лежит теперь не меньше – а, поди, много более! – французского добра. Вернее, зла. Лютого зла – современного и беспощадного: кремневые ружья, усовершенствованные пушки, зажигательные бомбы, смертоносные гранаты. Все то, что помогает корсиканцу во главе Европы подчинить мою Россию, побивать сотнями наших русских защитников – дворян и простых ополченцев, офицеров и солдат…

Право, вспоминаю теперь, что не было секунды, когда бы не хотелось броситься куда глаза глядят от этих ленивых (но до поры, до поры!) часовых, от темного нагромождения смерти в ящиках, от всей этой жуткой новизны безумия и риска! – умчаться без оглядки в смиренную и безопасную келью, где можно до утра молиться за Россию, за ее героев – и живых, и погибших.

За Коленьку…

Но я понимала, что если сбегу, то искренно, всем сердцем молиться уже не смогу, а значит – и Бог не услышит.

Всем ли сердцем я с ними, с Колей и с Россией, выяснялось именно сейчас.

И сквозь ужас как будто с закрытыми глазами летела, летела… И тряслась, и трусила, но не могла теперь остановить свое движение.

Из дневника Жана Бекле

Нужная плинфа была заменена явно неродным стене, более красным и шершавым, чем надо, кирпичиком.

Я с трудом, но все же быстро выломал его своим кинжалом. Дальше стояла старинная плинфа.

Я начал пробовать ее лезвием по краю… Ни малейшей щелки! Итальянские кирпичики в древнем растворе лежали, как влитые! В сердцах я ударил рукояткой ножа в центр плинфы.