Эффект присутствия

– Суд дает сторонам месяц для примирения, – объявил Глазов и тут же, сменив тон, продолжил по-приятельски: – Ребят, ну чего вы, в самом деле, а? Столько лет вместе прожили. Девчонки у вас такие хорошие…

Миха выскочил на крыльцо суда, бросил в рот сигарету, сжал подрагивавшими губами фильтр, прикурил у истомившегося от исполнения непосильных служебных обязанностей пристава. Не успел он сделать и пары затяжек, как из здания вышла Татьяна, на ходу застегивая пальто. Маштаков размашисто отбросил в сторону, на газон дымившуюся сигарету и шагнул навстречу жене.

– Татьяна Валерьевна, – Боровая пытливо заглянула в лицо клиентке, – мы сейчас идем ко мне в консультацию. Не забыли?

– Она вас догонит, Ираида Ароновна, – из последних сил сдерживая себя, произнес Маштаков.

Боровая осторожными шажками спустилась вниз по ступеням лестнице, обметанным первой наледью.

– Хочет еще с тебя денег снять, – большим пальцем ткнул в сторону адвокатессы Миха. – Зачем ты ее наняла? Что ли мы сами не можем разобраться?

Татьяна молчала, на щеках ее пятнами рдел румянец.

– Прости меня, пожалуйста, – Миха виновато склонил голову, – я больше так не буду.

Татьяна коротко, неестественно хохотнула:

– Ты как маленький ребенок, Маштаков. Супом облился, и прощенья у мамки просишь.

– Татьяна Валерьевна! – с укоризною напомнила о своём присутствии Боровая.

– Я пойду, неудобно… – Татьяна дотронулась до руки мужа.

Прикосновение оказалось неожиданным. Миха вздрогнул, будто от щелчка статического электричества.

Вечером на кухне, за закрытой дверью, состоялся принципиальный разговор. Маштаков, понуждая себя глядеть в лицо жены, произносил неуклюжие слова прощения. Впервые он признался вслух, что не в состоянии в одиночку справиться со своим недугом. Что когда он берется за стакан, он перестает принадлежать себе. Просил помочь ему, едва слышно говорил, что больше он никому не нужен.

В итоге Татьяна согласилась, сказав: «Давай попробуем».

Помолчала и добавила веско:

– В последний раз.

Ставить точку в каждом разговоре с супругом было для неё принципом. Обычно не выносивший подобных проявлений эмансипации Миха в этот раз покорно смолчал.

На домашнем фронте установилось затишье, достаточно, впрочем, напряженное. Маштаков продолжал по утрам гладить себе рубашки и брюки.