В понедельник дела не делаются

– …Да пачек пять купи… Тебе лучше знать, какие он курит…

Ну если хочешь, и поесть захвати… Пирожков каких-нибудь… Да не бойся ты, потом сделаете ему путную передачку… Только поторапливайся, сегодня до двенадцати принимают!

Андрейка азартно подмигнул Маштакову, тот показал ему «фак».

– Дык это, не здеся, что ли, пятьдесят четвёртый кабинет? – пришелец настаивал на внимании к себе.

Рязанцев бросил трубку, потёр руки, упруго переместился к дверям, выдернул у гостя повестку.

– Эт кто у нас? Головкин Владимир Константинович? Заходи, Владимир Константинович…

Головкин занёс в кабинет кучевое облако, настоянное на страшном сивушном угаре, смраде маринованного пота, многомесячной грязи и мочи.

– У-уп, – давя вскинувшийся к горлу спазм, Миха ринулся в коридор.

Органы, отвечающие за восприятие, всегда резко активизировались у него с похмелья. Из туалета он двинул во двор. Свежего воздуха перехватить, а потом заглянуть в спецприёмник к томившемуся в неволе орлу молодому.

На улице встречал ветер.

Всё, конец пришёл бабьему лету!

Ответив на приветствие вылезавшего из тёмно-зелёной «шестёрки» с тонированными стёклами начальника РУБОПа Давыдова, Маштаков под дождичком побежал к спецприёмнику.

А кто это в красивом костюме вылезает с командирского места РУБОПовской «шестёрки»? Кажется, опер из областной службы собственной безопасности.

Передёрнуло Миху сильнее, чем от отвратных погодных условий и аромата званого гостя Головкина.

«Дай бог, чтобы не по мою душу!»

В спецприёмнике дежурил маленького роста, большеголовый сержант, из новых.

Витёк ему обрадовался. Но с первых слов начал выказывать обиду.

– Ты чё, Николаич, меня забыл? Сижу с чурбанами, которые даже по-русски говорить не умеют.

– Чего ты так разволновался? – Миха отстранился от Витька, имевшего привычку в разговоре сокращать дистанцию до минимальной.

От чужих ушей, надо понимать.

– Ты сидишь, а денежки идут. Как относишься к тому, чтобы ещё поработать?

– Все семь суток?! – агент рванул на груди ворот ветхой клетчатой рубахи. – Николаич, ты больше меня по таким стрёмным материалам не сажай. Как будто я баб на улицах за манду хватаю! Судья на меня окрысился! Прикинул, наверное, как к евонной жене таким макаром подкатят.

– Ладно-ладно, – согласился Маштаков.