Зона Комфорта

Юнкер вытащил из накинутого пробоя согнутый ржавый гвоздь, скинул накладку и отворил дверь, висевшую на верхней петле. Я шагнул в полумрак сарая. Здесь пахло земляной сыростью и мышами. Высохшим куриным пометом. Тронутым плесенью, отслужившим век хозяйственным хламом.

Дверь визгливо проныла, закрывая путь на волю. Хотя, какая там к ляху воля?

– Есть живой кто? – Дабы сослепу не влететь лбом в косяк, я шарил по темноте свободной рукой. – Прапорщик Оладьев, отзовитесь!

Сто лет не нужен мне этот Оладьев, судьба которого, по ходу дела, решена бесповоротно.

Но раз я заехал в хату, с сокамерником надо – по-людски. Хотя бы из соображений безопасности. Чтобы можно было придавить на массу, не боясь, что он примется душить меня сонного.

В углу произошла возня, тяжелое там упало, и ойкнул от боли человек.

– Я здесь, – жалким голосом обозначил себя Оладьев.

Адаптируясь к сумраку, я переместился на голос, различая крупные

габариты фигуры, сидевшей на полу с притянутыми к лицу коленями.

– Вы.

с-с. кто? – всхлипнул Оладьев.

– Ваш товарищ по несчастью. Штабс-капитан Маштаков, – на всякий случай я не приближался на расстояние удара.

Обоснованно полагая, что у прапорщика не имеется причин испытывать ко мне теплые чувства.

– Ма. Маштаков? – переспросил он недоверчиво и, откинувшись к стене, зашелся визгливым истерическим смехом. – Ой, не могу! Ма. мамочка! Не могу-у-у-у! За верную-то службу. Под замок пса цепного, под замок!

Я стоически пережидал, когда он проблеется. Хотя по уму «пса цепного» стоило с зубами вместе вколотить ему в глотку.

С ноги.

Оладьев, медленно успокаиваясь, подвизгивал.

А я – душа смиренная, мякиш для беззубых – предложил ему радушно:

– Порубаем? Я кулеша урвал полный котел. Только хлеба нема.

– Что-с?! Нет, я не буду. Не желаю! – активно затряс большой башкой Оладьев.

Я присел перед ним на корточки. Смакуя, повел носом над котелком:

– Кулешик-то удался! Жирный! На сальце! С дымком!

А у самого, как у собаки Павлова, слюна во рту клокотала.

Оладьев с минуту покобенился и сломался:

– Ну давайте!

Вытаскивая из-за голенища прибранную вчера к рукам деревянную ложку, я хмыкнул про себя злорадно. Вот крыса, только что псиной обзывал, злорадствовал, что меня закрыли, а теперь хавку из моих рук принимает. Слизь!

Конкретно мы с прапором порубали. Азартно, наперегонки, с аппетитным чавканьем, с подсосом. Когда ложки застучали по дну, отвалились от котелка тяжело, в разные стороны.