Собаня

Вдали виднелись редкие огоньки складов, граничащих с полудохлыми дачными поселками. Там, где днем хорошо просматривалось кладбище, теперь царила непроглядная темень, словно за краем плоского мира.

Они двинулись в глубь перелеска. Луч фонаря выхватывал из темноты одинаковые куски унылого пейзажа: поросшие грязно-желтой травой кочки, голые деревья, кусты.

Через пару десятков метров показались покрытые мхом и лишайником каменные плиты, обломки крестов. На поверхностях – остатки выбитых зубилом фигурных букв и цифр, дореволюционная орфография.

– А вот и старое кладбище, – произнесла девка то, что боялись сказать вслух остальные.

Антон не верил своим глазам.

– А кто-то только что утверждал, что нет никакого старого кладбища, – недовольно пробубнил тощий себе под нос.

– Смотрите, кровь! – воскликнул волосатый, указывая на темную лужицу в обломке каменной чаши.

– Да не кровь это, – отмахнулся Антон. – Вода обычная.

– И здесь, – проигнорировал его патлач.

Девка застыла на месте, зажала рот ладонью.

Антон направил луч на предмет, приковавший ее взгляд.

Несколько отрубленных – нет, вырванных с корнем – пальцев на поваленной могильной плите.

– Его убили… – пролепетал тощий, вытирая с лица перемешанные с грязью капли воды.

– С чего вы решили, что это именно ваш? – спросил Антон.

– Кольцо.

Антон присмотрелся. На одном из пальцев – наверное, среднем – красовался дешевый перстень с несуразной гравировкой в виде вороньей головы.

– Надо уходить, – сказал Антон.

– А как же… – попыталась было возразить девка.

– Он сдох! Нет его! И искать мы его больше не будем. Во всяком случае, я точно не собираюсь, а вы как хотите.

– Ляньте туда, – обесцветившимся голосом произнес патлач, выпрямившись, как древко швабры.

Антон перенаправил луч – и…

Увидел.

Пацаненка – одного из готов – кто-то лишил ног, дочиста выпотрошил и, как резиновый чехол, натянул на могильную плиту – так, что ребра разломились, а острые зубчатые обломки пронзили плоть. Голова свесилась набок.

На лице застыла маска запредельного страдания: парня потрошили заживо. Губы растянуты, зубы стиснуты. Глаза закатились так, что видны лишь белки, подернутые сеткой лопнувших сосудов.

Позади кошмарной инсталляции виднелся нескладный одноэтажный домишко с глинобитными стенами, грязным окошком и крышей из побитой ветрами дранки.

– Там сторожка, – сказал тощий.

– Правильно, – оторопело отозвалась девка. – Есть кладбище – должен быть и сторож.