Зона ужаса

– Ты ведь понимаешь, что рано или поздно люди начнут точить ножи друг на друга, – продолжил Штырь, как будто мы и на минуту не прерывали разговор, хотя на самом деле в пути прошло не менее получаса.

Миновали мелкий ручей, на берегах которого ноги почти по щиколотку утопали в темной вязкой жиже. Пройдя еще метров двести по голой, черной от сажи земле до выгоревшего в уголь ствола павшей ели, повернули направо, к дороге.

– Наверное, начнут, – сказал, подумав, я. – Но что делать?

– Топать за мост. Ждать больше нельзя.

– Лучше попасть под пули губерских, что ли? – попробовал я его урезонить.

Штырь резко замер и обернулся – впервые за все время нашего похода. Сейчас он уже не улыбался.

– Альтернатива хуже, Миша, – проскрипел он сквозь зубы. – Альтернатива гораздо хуже. Уж ты мне поверь.

Я верил, потому что знал, как давно знакомы Штырь и Царь Голод. Что стало с другими, с кем после первых бомбежек он несколько месяцев прятался в школьном подвале от Губера и его банды? Мы, охотники, нашли черепа да кости.

И детские косточки там тоже были… обглоданные. Максим предполагал, что их съели животные. Но Максим всегда был наивен, верил в людей – говорил, что без веры сам перестаешь быть человеком. Максим был глуп и неосторожен, и потому уже месяц как мертв. А зверей в округе совсем не осталось… не считая двуногих.

– Если не решишься… – Штырь, отвернувшись, почесал шею. Голос у него снова стал тусклый, скучающий. – Тогда смотри на людей. Те, кто поздоровее – за ними следи.

Серый, Василич этот ваш, завхоз. Они начнут. Будут выбирать слабых и умирающих… Начнется все с какой-нибудь ссоры, словно случайно. Закончится смертоубийством. Потом пойдут речи о том, что мясу нельзя пропадать… И мы согласимся. Мы все. К тому времени за нас будем говорить уже не мы, будет говорить Царь. Такие у нас перспективы, Миша. Тэк-с.

Я подумал про Янку. Жилистую, высокую, не по-женски сильную Янку. Ее положение неизбежно лишит ее сил. Сделает уязвимой. У нее крупные бедра, мускулистые икры – мне ли не знать.

И внутри растет еще одна жизнь.

В животе опять заурчало. Штырь услышал, оглянулся. В таящейся на дне его глаз первобытной мгле снова вспыхнуло пламя.

– А ты? – Я положил ладонь на рукоять заткнутого за пояс ножа. – Кого бы выбрал ты, друже?

Бывший учитель русского языка и литературы задумчиво облизнул губы. Погладил спрятанную под полой у груди книгу.

– У стариков вроде Василича мясо жестче… и хватит его ненадолго.