Обреченный царевич

Глаза его перестали смеяться, и тон речи отвердел. Молодой ссыльный офицер с подлинным увлечением описывал день своего представления ко двору, все мелкие детали того утра и все подробности своих высоких чувств по поводу предстоящего события. В другой ситуации Бакенсети, может быть, даже разделил бы с ним трепет этого воспоминания, ибо сам хранил в памяти схожее, но сейчас ему было тошно. Он чувствовал, что приближается еще один поворот в разговоре, и боялся его. Что говорить, если спросят об Аменемхете? Обвинить Птахотепа.

Пусть за все отвечает он.

– Ведь ваш сын, князь, кажется, достигает в этом году своего четырнадцатилетия, – вступил вдруг Мегила, по-прежнему глядя в пол. – Интересно было бы взглянуть на будущего «царского пастуха»!

Бакенсети все понял – они здесь из-за мальчика, но при этом был сбит с толку. Ему совершенно отчетливо почудилось, что серолицый гость, высказывая эту просьбу, не слишком жаждал ее удовлетворения. Хотя, кто его поймет, этого человека. Сердце и уста его принадлежат разным людям.

Из-за этой невнятицы мыслей князь и замешкался на несколько мгновений, и даже начал лепетать, что, мол, сын его не так еще воспитан, чтобы являться пред высокими столичными людьми. Что не умыт, да и вообще занят учением.

Гист, тонко улыбнувшись, заметил, что ни одно из этих препятствий не кажется ему существенным.

9

Все расступались, что-то уважительно и поощрительно бормоча. Не только служанки, но и придворные, и старшие писцы, все те, кто привык смотреть на Мериптаха как бы с легким пренебрежением ввиду его двусмысленного положения в отцовском доме.

Слух о том, что этого мальчика, столь никому не интересного до сего дня, желает видеть сам «царский брат», распространился по дворцу мгновенно. Все кланялись Мериптаху и норовили сказать что-нибудь лестное вслед. Даже надменные азиатки Бесте и Азиме, стоявшие у самого входа в зал высокой встречи, наклонили головы, даже главный трапезный распорядитель Хуфхор произнес торопливую тираду о молодом красавце со станом стройнее молодой пальмы.

И вот он вошел.

Зал был освещен страшно, полыхало множество огней и в висячих лампах, и в жаровнях, отнесенных в углы, и в особых светильниках на подставках по бокам от каждого кресла. Пришлось даже зажмуриться. Мериптах подумал, что его бросили в жерло огромной печи и сейчас он загорится. Когда же он открыл глаза и, подчиняясь приказанию отца, сделал несколько шагов вперед, то понял, что эти масляные огни еще не самое страшное.