Пуля для эрцгерцога

– Поветрие, именно поветрие… – начал было Афанасий Иванович, но ему трудно было перебить разошедшуюся Настю.

– Вот Калистрат, вы все видели его сейчас, давеча мне и говорит – уверенно так, – что через месяц пойдет на каторгу. Он на выдумки не горазд, сам себе на уме человек, не болтун. А говорил уверенно, очень уверенно. У Фрола что-то из этой же области. Скажите, Евгений Сергеевич, – вдруг повернулась к профессору, – вы ведь ученый, разве такое не случается иногда? Бывает, что находит вдруг на всех такое?

Евгений Сергеевич выразительно пожал плечами, показывая, что тема разговора лежит много ниже его уровня.

Но все глаза обратились к нему как к арбитру, и он не мог отмолчаться.

– Я, прошу прощения, не медик. Впрочем, здесь, может быть, и не медицинская проблема, а историческая. Можно припомнить случай, когда целыми народами овладевало своего рода безумие, какие-то предчувствия апокалиптические. Да и наши мужички среднерусские раз в три года готовятся к концу света.

– Конец света, так конец света, – вмешался дядя Фаня, – но почему для начала надо зарезать именно меня?!

Евгений Сергеевич развел руками.

– Я не убивец, – почти угрожающе заявил Фрол.

– Вы говорите – мужики, – раздумчиво вздохнула Марья Андреевна, – а вот Тихон Петрович час тому назад сказал, что умрет ровно через месяц. Как объявят, так он и умрет, а что объявят, не объяснил. Очень спокойно сказал. И я ему поверила.

– Так он пришел в себя? – заинтересованно вскинулась Зоя Вечеславовна.

Профессор расценил слова Марьи Андреевны как сомнение в свой адрес и начал приосаниваться для того, чтобы заново и наукообразнее все переобъяснить.

Генерал, боясь, что он снова овладеет инициативой, вмешался:

– А я считаю, что дело должно довести до конца. Он, – палец во Фрола, – явился, чтобы нечто объяснить, так пусть объясняет. Где и как произойдет то, что, как он считает, предстоит ему сделать и чего он делать не желает. По его словам. Может, нам кое-что станет понятнее.

Несмотря на чрезмерную витиеватость, граничащую с косноязычностью, речь генерала показалась всем убедительной.

Так часто бывает. «Есть речи – значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно».

На веранде началось сочувственно-заинтересованное шевеление. Почувствовав всеобщую поддержку, генерал хотел было обратиться к представителю народа, дабы растолковать ему, что хватит, мол, темнить. Но не успел, ибо услышал угрюмый голос представителя:

– Я знаю где.