Пуля для эрцгерцога

Происки на политические темы пришлось ему оставить, с какой стороны теперь зайдет?

– Но не кажется ли вам, господин соотечественник, что наш русский характер, в общем-то, дрянь и нас, русских, лучше за границу вообще не пускать? Ничему не научимся путному. Что поймем, то неправильно используем. А пуще всего способны лишь нахамить, как я давеча главному здешнему подавальщику. Возможность нахамить – лучшее утешение для души нашей.

– Я не вполне уяснил, в чем смысл тоста, прошу меня великодушно простить, мсье Вольф.

 – Тост простой. – Он поднял бокал с густо-красным напитком и прищурился так, будто был способен видеть сквозь такие препятствия.

– Выпьем, мсье путешественник, за то, чтобы никого из нас, ни одного русского хама и на пушечный выстрел не подпускать к Европе.

– Охотно, тем более, что я лично делом могу ответить на ваше мудрое предложение. Через неделю, самое большее – две имею отбыть в родные пенаты. И собираюсь впредь пребывать там безвыездно.

И я с наслаждением выпил.

Вольф только отхлебнул, изувеченная ноздря его дернулась.

– Но признайте, только честны будьте до конца, что Россия – непригодное место для житья. Пустейшее и грязнейшее. Моды – дичь! Дороги – канавы! Народишко – или раб, или бандит!

– С огромнейшим сожалением покидал я Париж, эту столицу просвещенного мира.

Соотечественник шумно втянул воздух, чтоб подпитать мыслительный пожар в своей голове.

– Откуда вы родом, господин Пригожин?

– Из Костромы.

– Подлейший город!

– Часть России, – равнодушно пожал я плечами и придвинул к себе блюдо с дунайскими креветками.

Вольф вытащил салфетку из выреза жилета, несколько секунд мял ее, будто стараясь выдавить хоть немного яда для нового вопроса. Чтобы дать себе краткую передышку, я поднял бокал и предложил осушить его за родителей. Безобиднейший из предметов. Но с собеседником сделалось что-то страшное.

– Вы что, знакомы с моим родителем?

– Не имел ни чести, ни удовольствия.

– Так зачем его упомянули?

– Принято и приятно выпить за отцов наших.

– А откуда вы знаете, что он у меня вообще есть?

– Ежели он окончил дни свои, приношу вам глубочайшее соболезнование.

Вольф задумчиво прокашлялся.

– Вы, может быть, считаете моего родителя бездарным писателем?

– Ни в коем случае.

– Вы считаете, что у него безыдеоматический язык, что он пишет как бы на эсперанто?

– Нет, нет, нет!

– Тогда выпьем. Что вы можете обо мне знать? Ничего! Когда-нибудь узнаете. Если доживете.