Пуля для эрцгерцога

Доведенный до состояния крайнего, я задал капитану Штабсу, воспользовавшись краткой отлучкой ядовитого писаки, жалобный вопрос:

– Вы явно, капитан (он поднял бровь), то есть я хочу сказать, вы явно занятой человек, капитан, – что заставляет вас уделять столько времени и сил мне, личности совершенно не замечательной с точки зрения интересов любого государства? Даже здешнего?

Он, против опасений, не увильнул от ответа по дипломатической кривой, он сделался серьезен и даже внутренне осунулся. Сказал странное:

– Я должен смыть пятно, лежащее на репутации рода Штабсов.

Мне показалось, ответь он менее просто, я бы понял больше.

– Когда б я был Наполеоном, подумал бы, что вы намерены меня зарезать.

– Нет, что вы, – тяжеловесно усмехнулся он, – я успел проникнуться к вам симпатией.

Тут пришла моя очередь усмехаться, причем недоверчиво. Штабс обиделся.

– Не верите? А я вам докажу. Вы ведь сегодня стреляетесь?

– Спасибо за напоминание.

– У вас нет друзей в этом городе.

Я подумал о докторе Сволочеке и сказал:

– Нет.

– Тогда я стану вашим секундантом. Можете на меня положиться.

– Не надо, не надо становиться моим секундантом!

– Мы теперь друзья, а друзья должны чем-то жертвовать друг для друга.

Я попытался осторожно исчезнуть. Сделал шаг назад, но уперся в подлетевшего Ворона.

– Теперь выпьем шампанского, – закричал он.

– Я не хочу, у меня уже мозг от него пузырится.

– Это настоящий Дюдеван, триста франков бутылка. В Стардворе вам такого не подадут.

– А я и не рассчитываю там быть.

– У руситов есть поговорка: от дворца и от ямы Дворецкой (наименование самой известной тюрьмы) не зарекайся. То есть может кого угодно судьба вознести, а может и к подножию жизни бросить.

– Не хочу шампанского, – тупо настаивал я на своем.

– Ну, тогда без него, пойдемте, она уже ждет.

– Кто?!

И тут я увидел, кто. Ее светлость стояла у противоположной стены, опираясь слишком гибкими пальцами о золоченую консоль и купая подбородок в веере.

И поощрительно улыбаясь. У меня от этой приязни обледенел желудок. Но офицерская воля уже влекла меня. Положение мое было вполне безнадежным. Я еще ловил возмущенно распахнутым ртом последние глотки свободы, а ревнитель родовой чести уже рекомендовал меня ее светлости.

Кажется, я что-то отвечал, с перепугу – по-русски. Родная моя речь странно подействовала на высокопоставленную немку.

– Тебя удостаивают танца, – прошептал мне на ухо прусский ус.