Тьма египетская

Это вообще никакой не полк, это даже не отряд, просто большая разбойничья шайка. В том месте, где гряда гор, отделяющая плодородную долину от ливийской пустыни, отходит от реки на наибольшее расстояние, образуя широкую, частично заболоченную местность, там имеется большое количество старинных полуразрушенных храмовых построек, захваченных дикой растительностью. Там и гнездятся люди человека, называющего себя Небамон. Они грабят крестьян, везущих зелень на рынок Мемфиса, вешают хлебных писцов и землемеров, всегда ненавидимых землепашцами.

При появлении конных разъездов они прячутся в свои норы или разбегаются по деревням, притворяясь мирными жителями.

– Разбойники на дорогах и грабители царских могил были в Египте всегда, – закончил князь.

Находившийся тут же согласно ритуалу первый советник Тнефахт добавил деликатно, из-за плеча господина, как бы выдавая свою мысль за княжескую:

– То, что власть Мемфиса в этой истории не замарана, видно хотя бы из имени главаря. Уроженец земли, издревле почитающей зеленого бога, не может носить имени прославляющего бога Амона.

«Царский брат», не повернув головы в сторону толстяка, произнес одними губами:

– Но дошло до нас, что Небамон изменил имя и велит называть себя теперь Хетепни-Птах.

Во рту у Бакенсети стало горько. Князь прекрасно сознавал, что при желании его вместе с неуместным и неумелым защитником можно просто-напросто растоптать. Он судорожно собирал слова для постройки оправдания. Надо повернуть обвинение против Птахотепа.

Да, собственно, это будет и справедливо. За собою Бакенсети не ощущал никакой вины, кроме разве что некоторой нерасторопности. Кто другой может быть тайным другом этих безумцев из болотных развалин? Без поддержки кого-то влиятельного здесь в городе эта шайка не смогла бы разрастись настолько, чтобы стать заметной из столицы. Конечно, это он, тихий, осторожный толстячок. Внешне покорен, а в глубине сердца копит яд. Вот откуда это превращение Небамона в Хетепни-Птаха. Почему только мысль об этом не явилась раньше в княжескую голову? Впрочем, Бакенсети отлично знал почему. Не до каменных богов, не до разбойников было ему все последние месяцы. Мысль, явившаяся поздно, лучше мысли, не явившейся вовсе.

Но едва князь открыл рот, чтобы порадовать Мегилу и Гиста своим только что совершенным открытием, как разговор сам собою свернул в сторону. И Небамон, и его подлый полк из опасной громадины, стоящей на пути, вдруг оказались мусором на обочине.