Золото Колчака. Безликие. Книга 2

Ладно, неделю еще моешь полы, а потом на лесоповал. И чтобы план мне давал по полной программе. Будешь плохо работать – пожалеешь, что на свет родился. А сейчас вали отсюда и на глаза мне больше не попадайся.

Михайлов вытер кровавый рот и, не поднимая глаз, молча, пошел к своему месту. Там его уже ждали знакомые:

– Ну, как все прошло?

– Нормально.

– Заставили убить кого?

– Нет, на лесоповал через неделю сказали идти.

– Ну, тебе повезло сегодня.

– А кто это был, вообще? Это смотрящий зоны?

– Нет, ты что? К смотрящему тебя даже близко бы не подпустили.

Мы сами-то его всего несколько раз видели. Он в другом бараке живет. Туда даже подойти тебе не дадут. А это был один из уголовных авторитетов. Тоже один из уважаемых воров здесь.

Примерно через месяц жизнь потихоньку стала входить в какое-то постоянное русло, и дни потекли своей чередой. Раз в неделю его избивали, но уже не так сильно, и буквально уже на следующий день он практически полностью приходил в себя. Это было нормой, и каждый здесь получал свою долю унижений и издевательств с определенной регулярностью.

Когда кого-то в бараке убивали, то это считалось небольшим праздником, так как вся одежда с убитого или умершего доставалась Михайлову и его соседям. А так как люди здесь особо не задерживались и очень быстро меняли грязный барак на небесные храмы, то Михайлов очень скоро приоделся, по местным меркам, очень даже прилично. У него уже были кое-какие ботинки и грязный ватник, прожженные штаны и рваная кофта с такой же рубашкой.

На работе он по причине своего бессилия рубил ветки у сваленных деревьев и носил их к кострам. Все время очень хотелось есть, и было постоянное чувство холода, которое буквально насквозь пронизывало его тело. Холод был постоянным спутником и ночью в бараке, и на работах в лесу. Те секунды, которые он проводил у костра, когда приносил ветки, казались ему настоящим счастьем. Он все время задерживался у огня, пытаясь лучше разложить ветки, и его рукам частенько сильно доставалось.

На его обгоревшие пальцы невозможно было смотреть без содроганий.

Претензий к нему насчет работы ни у кого не возникало, так как он делал все, что от него требовалось, но и особой инициативы от него нельзя было дождаться. Он был неразговорчив и не смог завести себе друзей среди новых знакомых. Единственный человек, с которым он хоть как-то общался, – это сосед по шконке. Он также был не очень общительным, а вернее, совсем замкнутым.