Боги ушли, твари остались

В дверь ванной комнаты настойчиво постучал Франц.

Глава вторая

Зал берлинской оперы блистал так, словно за её стенами не было тягот затянувшейся войны, карточной системы на все даже самые необходимые товары. Успехи на Сталинградском фронте породили столь давно ожидаемую эйфорию и, казалось, что момент триумфа германского духа уже не за горами. Поэтому дамы позволили себе щеголять в умопомрачительных французских нарядах, напрочь перечеркивающих унылую моду, насаждаемую программой «пушки вместо масла».

Среди черных и серых мундиров в партере мелькали фрачные пары. Оркестранты настраивали инструменты, а глаза зрителей невольно скашивались в сторону парадной ложи, где должен был появиться рейхсмаршал Герман Геринг.

Франц тоже с беспокойством поглядывал на пустовавшие в этой ложе кресла. И только Аделия, сидящая рядом, оставалась безучастна ко всему этому возбужденному великолепию. Выглядела она безупречно. На ней было платье из креп-сатина стального цвета с воротником стойкой, глубоко вырезным впереди, и широким поясом, жестко обхватывавшим тонкую талию.

Его Франц присмотрел в большом универмаге на Виттенбергплац. Из продажи давно исчезли какие бы то ни было платья. Это, удивительно красивое, надетое на манекене, было выставлено в витрине. После долгих уговоров и потрясания целой пачкой рейхсмарок, Францу удалось его приобрести, и хотя с ним сразу же пришлось бежать в химчистку, оно того стоило! Теперь оно выглядело сногсшибательно. Тонкую шею Аделии украшала нитка черного жемчуга. Темно-каштановые волосы были убраны назад в узел, открывая маленькие аккуратные уши с серьгами, усыпанными более мелкими жемчужинами.

Несмотря на внутреннее смятение, Аделия застыла с задранным вверх острым подбородком и слегка прикрытыми миндалевидными карими глазами. Её полные рельефно очерченные губы, едва акцентированные розовой помадой, были сжаты, придавая всему облику вид капризной гордячки. Франца с первых дней их знакомства поражало её умение мгновенно превращаться из истеричной плаксы в гордую, испепеляющую презрительным взглядом, неприступную женщину.

В данном случае, это было к месту.

Неожиданно зал взорвался аплодисментами. К дирижерскому пульту в оркестровой яме поднялся маэстро с роскошной черной шевелюрой, подернутой благородной проседью – Герберт фон Караян. Он раскланялся и взмахнул палочкой. Первые аккорды увертюры, словно волшебным взмахом, затушили свет многочисленных хрустальных люстр и бра.