Последняя фотография

Скандальный мужик, грубый, ревнивый, хамоватый. Правда, он то ли одумался на некоторое время, то ли действительно по-настоящему влюбился в Люсю, но первые три года готов был носить ее на руках. В поселке даже стали поговаривать, что Пашка Бахтурин остепенился, примерным семьянином стал.

Но с рождением Ирины все резко изменилось. Она часто болела – даже стали поговаривать, что третья жена Павла навела на ребенка с матерью порчу, дескать, позавидовала семейному счастью. Навела порчу и заговорила мужика, ибо жители поселка стали замечать, что Павел частенько захаживал к бывшей супружнице в гости, а та с радостью его принимала.

Бахтурин так увлекся обмыванием новорожденной, что даже проморгал утром возвращение жены с ребенком. Проснулся, сел на кровати и долго соображал, затем громко спросил:

– Люська, ты, что ли?

– А у тебя что, тут кто-то еще, кроме меня, бывает? – ехидно спросила Людмила.

Павел, недолго думая, размахнулся и со всей силы ударил жену по лицу:

– Говори, сука, да не заговаривайся! – прорычал он и замахнулся еще раз.

– Что же ты делаешь, сволочь?! – закричала Людмила и громко зарыдала.

В соседней комнате заплакала дочь. Люся думала, что хотя бы это как-то разжалобит и остановит распоясывавшегося мужа, но тот стал еще агрессивнее.

– Пойди хавальник ей закрой, – приказал муж. – Чего она разоралась?

– Это ты так о своей дочери отзываешься? – всхлипывая и вытирая кровь с лица, спросила Людмила.

– Это еще бабка надвое сказала, – рассмеялся Павел. – Моя она дочь или нет.

Вот подрастет, тогда посмотрим, на кого будет похожа. Если на тебя, не приму.

– Это еще почему? – отчаянно закричала Людмила. – Ты отрекаешься от ребенка?

– Ты голос мне тут не повышай, – прикрикнул Павел, – а то я быстро тебе гланды подправлю, ишь раскудахталась.

С этого дня в семье Бахтуриных наступила другая жизнь. Настолько другая, что Людмила даже подумывала наложить на себя руки, но так и не решилась. Да и священник местный на исповеди сказал ей, что добровольное лишение себя жизни, даже если человек бежит от страданий, – это очень большой грех.

Да так доходчиво, что Людмила раз и навсегда порвала с этой мыслью. Грех, разъяснил батюшка, отпускается церковью только при жизни и при искреннем покаянии, а самоубийца уходит, так и не раскаявшись.

Однажды Людмила поделилась своими мыслями с подругой. Та внимательно выслушала ее и, подумав несколько минут, заявила:

– Бросай ты этого идиота, ничего хорошего из такой жизни не выйдет.