«Пиджак» в кителе

А есть лётчики, которые на этот аэродром прилетают и на этом их дела заканчиваются, при них техники, которые самолёт должны обслуживать, заправлять, ремонтировать и т. д. И если все самолёты со всеми лётчиками улетают, то с ними улетают и все техники, и инженеры, и штурманы. Кто остаётся при аэродроме? Правильно! Те, кто должны кормить, поить, поставлять бензин, выдавать деньги, подметать ВПП. Короче, хозяева! Квартиранты улетели – прилетели, а хозяева остались.

Приехал я туда, захожу в здание, вижу табличку с надписью «Финчасть», ну и открываю дверь.

В достаточно большой комнате находились три человека: женщина, судя по всему, бухгалтер, достаточно высокий прапорщик и небольшой, пухленький, лысый невысокого роста капитан, сильно похожий на Весельчака У из «Планеты двух капитанов», который сидел за столом посреди комнаты и с подозрением смотрел на меня. Он явно был не очень рад любому посетителю, не только мне.

– Чего хотел? – с некоторой паузой спросил он у меня.

– Сказали зайти…

– Как фамилия?

– Саталкин…

Капитан поморгал маленькими глазками в задумчивости, явно выражавшей желание сразу послать меня куда подальше.

Потом неожиданно его лицо расплылось в улыбке, превратив его в доброго крестьянина, продающего сметану на рынке.

– А, понял… Насчёт тебя из Штаба округа звонили.

Прапорщик и бухгалтерша чуть шеи не повыворачивали, повернувши головы в мою сторону. Из Штаба округа! Ни хрена себе! Чуть ли не из небесной канцелярии!

– Будешь прикомандирован к финчасти, на аэродром ездить не будешь.

Действительно, послание с неба. Мой невидимый покровитель, полковник из Штаба, который хотел отправить меня в Уфу, не забыл про меня! Я на тот момент даже не представлял, как мне повезло! Даже не представлял!

– Сейчас отправляйся в общагу. Ты же в общежитии живёшь?

– Нет, пока в гостинице.

– Ладно, я позвоню, решим. Только в форме приходи, а не в «техничке», здесь тебе не аэродром, – тон голоса переключился на регистр снисходительности.

Назавтра Коля с плохо скрываемым недовольством отправился на аэродром достраивать туалет, сердясь на явную несправедливость, ибо он потопал в семь утра на завтрак и потом на бортовую машину, чтобы трястись по пыльной степной дороге туда, где рёв самолётов заглушал звук собственного голоса.

А я – к девяти утра через дорогу, к штабу ОБАТО. Ну, явная несправедливость! Хорошо, что он не знал тогда о моих еврейских корнях, да я и сам толком не знал… Но это отдельная тема.