Крестом и стволом

Арестанты, видимо, надеясь, что тайно сказанное ими на исповеди будет как-то использоваться священником, жаловались на побои и прямые пытки, без тени сомнения раскрывали тайну следствия, и именно от них священник узнал, что почти каждого арестанта долго и болезненно допрашивали на предмет, кто такой Бухгалтер. Канувшие в неизвестность деньги покойного Парфена и поныне давили на совершенно непричастных к тайне их исчезновения людей.

А на пятый час почти беспрерывного отпущения грехов отец Василий услышал такое, во что даже не сразу поверил.

– Коваль свою команду сбивает, – тусклым голосом сообщил ему крепенький такой, но еще совсем молодой светловолосый парнишка.

– То есть? – ошарашенно нарушил точно выверенный процесс исповедания священник.

– Собирает тех, кто под ним работать будет, – проглотил слюну мальчишка. – Наши пацаны не хотят, так Пшенкин их за ноги головой вниз подвесил… На целую ночь.

– Что-то я не пойму, – нахмурился отец Василий. – Как это, под ним работать? На милицию, что ли, осведомителями?

– Не-е, не на ментовку, – отрицательно покачал головой мальчишка.

 – Лично на Коваля. Он сейчас на место Парфена метит. Только куда ему. Он парфеновского мизинца не стоит, упавший человек, никто с ним работать не будет.

Это была новость. Некоторое время отец Василий даже не обращал внимания на то, что ему говорит парень. Он переваривал услышанное. Получалось так, что Ковалев использовал безвластие отнюдь не для того, чтобы преступность извести. «Господи, помилуй, ибо грешен! – чуть не заплакал отец Василий.

 – Истинно, не ведал, что творил!»

– Батюшка! Что с вами? – встревожился парень. – Чего это вы говорите?

– И у меня грехи есть, чадо, и у меня, – признался священник. Он не мог сказать этого мальчишке, но сам-то он прекрасно помнил, как лично, из самых лучших побуждений и добрых намерений, подал эту идею Ковалеву. Да разве же он мог знать, чем все обернется?!

После того как он отпустил мальчику грехи и отправил назад в камеру, к нему ворвался Тохтаров:

– Батюшка, мы так не договаривались! Вы посмотрите, сколько времени! Половина двенадцатого ночи! Сколько можно вас ждать?! Пшенкин уже на говно весь изошел!

– Что, работать мешаю? – язвительно усмехнулся отец Василий.

 – Скажи этому вурдалаку, я уже ухожу, – он посмотрел на конвойного. – Приведите мне того, что в крайней камере сидит, рыжий такой, со шрамом на шее.

– Чукалина, что ли? – засомневался конвойный. – Ладно, батюшка, сейчас.