Нестандартный подход

– Боже мой, боже мой, – остолбенело твердила Крупенкова.

Она находилась в состоянии шока. Несколько офонаревших автолюбителей, побросав свои машины, поспешили к месту аварии.

– С вами все в порядке? – возвысил Китаец голос до крика, чтобы пробиться сквозь вату немоты и ужаса, обложившую потрясенную Крупенкову.

– Кажется, да. – Она тупо пялилась на свой «Фиат», который выглядел не лучшим образом.

– Вам далеко ехать? – Китаец прикинулся, что не знает, где живет Крупенкова.

– Нет, то есть да… – она подняла на него свои ошалелые зеленые глаза.

– Я подвезу вас, но для начала нужно вызвать милицию. У вас есть мобильный?

Крупенкова отрешенно кивнула.

* * *

– Я не могу в это поверить! – бешено заорал Крупенков, продолжая кружиться по кабинету Китайца.

– Вашу жену хотели убить, – спокойно возразил Китаец.

– Да… убить… – вздохнул Крупенков и плюхнулся в кожаное кресло, – а она не поняла, кто вы такой? – беспокойно посмотрел на Китайца Илья Васильевич.

Илья Васильевич был довольно нервным субъектом. Но Китайца было трудно пронять, хотя он уже начал жалеть, что согласился последить за его женой.

Вообще-то он предпочитал не брать «оленьи дела», как он называл слежку за неверными женами, но ввиду того, что другой работы не было, согласился. Тем более что полоумный супруг готов был отвалить за это немалые деньги. Он даже приобрел для этой цели по дешевке ту самую «тройку», которую так неудачно «уделал» Китаец.

Танин подошел к сейфу, открыл его, достал бутылку «Кизлярского», пару пузатых рюмок и вернулся к столу. Сел в кресло и выжидающе посмотрел на своего бесноватого клиента.

Лицо Ильи Васильевича не покидало напряженно-недоверчивое выражение. Если бы не этот злобный трагизм, от которого по его вытянутой физиономии пробегала быстрая судорога, его внешность можно было бы назвать приятной. Высокий, подтянутый, изысканно одетый, он производил впечатление солидного, следящего за собой мужчины, который даже к сорока семи годам не раздобрел, не расплылся в подобие полузамороженной дрожалки.

Но в его стройности присутствовала мучительная, наполовину инфантильная несгибаемость человека, который уверен, что стоит ему принять или хотя бы с должным вниманием и непредвзятостью рассмотреть мнение другого, как его самолюбие получит неизлечимую рану.