Затемнение

Мотнув головой и подняв кверху волосатый указательный палец с чёрным сломанным ногтем, он выразительно, со значением произнёс:

– Зря ты, парень, не уважил меня, зря. Обидел старика, крепко обидел. Грех, можно сказать, на душу взял… Ну что тебе стоило копеечку мне дать? Чай, не убыло б тебя от этого.

Сергей молчал, считая ниже своего достоинства вступать в пререкания с бомжом. Лишь бросал на него скользящие, исполненные пренебрежения и высокомерия взгляды и нервно постукивал кулаком по ограде, нетерпеливо ожидая, когда же этот асоциальный тип избавит его от своего несносного присутствия.

Однако старик не торопился уходить. Он, очевидно, никуда не спешил, времени у него было предостаточно, и он продолжал вещать, обводя широким жестом необозримые кладбищенские просторы и повышая свой хрипатый, скрежещущий голос:

– Сразу видать, что не ведаешь ты, невдомёк, значит, тебе, что деда Ерёму здесь все знают, уважают и любят. Весь околоток! Не обижают, не гонят, кусок хлеба дают… ну и всё остальное, как полагается… Меня тут каждая собака знает.

И не кусает, потому как даже собаке, твари божьей, известно, что есть у деда Ерёмы защита. Оборона, значит!

С неожиданно радостной, светлой, блаженной улыбкой, приоткрывшей его рот и обнажившей несколько чудом сохранившихся кривых чёрных зубов, старик ещё раз обвёл рукой вокруг, будто показывая свои владения. В его мутных, затуманившихся глазах блеснули слёзы. В очередной раз мельком взглянув на разболтавшегося бродягу, Сергей с удивлением увидел на его помятой, испитой физиономии, казалось бы, совершенно не уместные на ней умиление и восторженность.

Но, будто вспомнив вдруг о своём безмолвном, внешне невозмутимом собеседнике, дед Ерёма вновь кольнул его едким, недобрым взором и опять, на этот раз предостерегающе, поднял корявый, похожий на обрубок, палец.

– А ты, дружок, берегися теперь! Обидел ты меня, шибко обидел. В душу, можно сказать, плюнул. Копейку, грош бедному старику, горемыке бесприютному, калеке к тому ж, пожалел… Нехорошо, ой, нехорошо, прям-таки по-свински ты поступил.

Помяни моё слово, даром тебе это не пройдёт! Горько ты пожалеешь об этом, страху натерпишься досыта, и ещё добре буде, коли живым отсюда уйдёшь. Так-то вот…

Нищий на мгновение прервался, пожевал губами, подвигал желваками и, вперив в Сергея пронзительный, вспыхнувший мрачным огнём взгляд, медленно, с расстановкой, отчётливо выговаривая слова, просипел:

– Не будет тебе в жизни счастья! Ясно это вижу, на тебя глядючи.