Хутор моего детства

«Кинщик» бежал к движку и отчаянно пытался оживить его, а в темноте ор пацанячий:

– Кинщика на мыло!

Хлопцы постарше нас несли в культуру своё:

– За таку роботу, дивкы, нычого ёму нэ давайтэ!

– Недамо! Недамо! – те в ответ, и девичий визг с хохотом взлетал к потолку клуба.

– Да тыхо вы, чёрты з рогамы! – орали на них их бабушки, дедушки, дяди и тёти.

И так от заглушки до заглушки движка – «народный фольклор и самодеятельность».

Накануне выборов у входа школы привесили ещё и самопальный плакат:

«Единодушно отдадим свои голоса кандидатам в депутаты Верховного Совета!»

Плакат, как плакат.

Но ночью перед выборами, словно в ночь перед Рождеством, с плакатом случилось чудо – исчезли некоторые буквы и появились новые.

Никто и внимания не обратил, пока не пришёл дед Бублик и не сказал:

– А шо у вас за плакатия така над двэрямы? И шо, акромя Шуркы и Толика у вас других агитаторив нэма? Воны ж по хутору бигають, по викнам стучять и оруть:

«Идить! Идить поголовно отдаваться усим кандидатам!»

Правленцев, как ветром сдуло с тёплого избирательного участка.

На ходу натягивая полушубки, ринулись они в стужу, зная, что за необеспечение порядка прохождения выборов, как пить дать, схлопочешь каталажку. Прислушались. В морозной тиши нёсся звонкий голос Шурки Омелько и эхо вторило:

–…Отдаваться! Отдаваться!

И уже эхо с баском Толика Козленко:

–… Усем! Усем … дидатам!…дидатам…дидатам!

– Там воны! – указал пальцем дядька Федька, сексот и член ВКПб.

И скопом, взметая снег, ринулись на голоса агитаторов. Навстречу им шли кучками мужики, бабы, парни и девки.

– Куда вас чёрты нэсуть? – не уступая дорожку встречным избирателям, орал парторг колхоза. А те ему в ответ:

– Отдаваться!»

– Кому отдаваться, курвячи ваши головы?

– Усем кандидатам!

– Вы шо, з разуму звыхнулысь, чи шо? В таку рань усим хутором попэрлы!

Кое-как разошлись на узкой дорожке и правленцы помчались за Шуркой и Толиком. Те, завидев бегущих к ним и сообразив, что к чему, дали дёру по сугробам в сторону МТФ.

– Во, гады!– прыгая в сугробы, кричал член правления, дядько Ларик Кыслый, Колькин и Вовкин отец, ветеринар. А дед Алёшка, настигая Шурку, орал:

– Стой, курва! Задушу своимы рукамы, гадюка! – схватив её за одежду.

А Шурка, защищаясь, деда Алёшку – хрясь по морде и кричит:

– Я за Совецьку власть призываю, а ты, падло, за цицькы хватаешь!

И покатились Шурка с дедом Алёшкой по снежной красоте.