Вязниковский самодур

– Он закричал благим матом, повалился. Стали слуги сбегаться, взяли его, понесли… У меня ее глаза до сих пор передо мною. Такая ненависть была в них. Да иначе она и не могла смотреть на меня, если видела меня во время обеда!.. Тут я понял, что все кончено между нами. Бросился я к себе в комнату, не помню, что было со мною… Потом помню уже себя в роще с веревкой…

– Значит, вас не тронули до сих пор? – стал рассуждать Чаковнин, – очевидно, он еще не очнулся с того момента, как вы хватили его. Может, теперь его и в живых уже нет…

– Ну, что там в живых! – сказал Труворов.

 – Надо того… коли он очнется… какой там… спрятать его, – и он кивком головы показал на Гурлова.

VIII

Во флигеле все еще спали. Ставни в нижнем этаже были заперты. Чистое крыльцо, на котором происходил разговор, выходило в примыкавший к березовой роще парк. С этой стороны было совершенно безлюдно. Большой дом стоял в стороне, и только из верхних окон флигеля виднелась из-за деревьев его крыша.

– Ну, нас никто не мог еще заметить здесь и никто не заподозрит, по крайней мере сегодня, что вы у нас.

Пойдем к нам в комнату! – сказал Чаковнин Гурлову.

Они поднялись на крыльцо, прошли по темному коридору и благополучно очутились в полутьме своей комнаты, освещенной лишь щелями в ставнях.

– Ну-с, теперь обсудим, как нам быть! – начал Чаковнин, усаживаясь на постель.

Гурлов беспомощно опустился на стул.

– Ничего не поможет! – с отчаянием произнес он. – Она вновь никогда не полюбит меня!..

Труворов закачал головою, отчего кисточка на его колпаке замоталась из стороны в сторону:

– Ну, что там любить! Надо, какой там… человека того…

– Истину изволите говорить, Никита Игнатьевич, – подхватил Чаковнин, научившийся уже понимать бессвязную речь Труворова.

 – Истину чистую изволят они говорить, – обратился он к Гурлову, – суть не в любви теперь, и особая статья; любит она вас или нет – это еще ничего не известно, потому что девичий нрав таков, что забодай его нечистый… а спасти ее надо, как человека, по человечеству, значит, и для этого должны вы о себе забыть и живот свой положить ради ее освобождения.

– Именно, того, живот!.. – подтвердил Труворов с таким видом, точно не Чаковнин, а сам он произнес всю эту речь.

Гурлов поглядел на Александра Ильича, и проблеск надежды мелькнул в глазах его.

– Да, – проговорил он, – спасибо вам, вы хорошо сказали: если умереть, то за нее, не так, не зря, а за нее… Правда ваша… Ну, говорите теперь, что мне делать?..