Вязниковский самодур

В руке доска прорезная, золотой бумагой оклеена, прозывается лирой. Вокруг головы у Андрюшки золоченые проволоки натыканы, вроде сияния. С Андрюшкой девять девок на веревках тоже спускают. В белых робронах все. У каждой в руках нужная вещь: у одной скрипка, у другой святочная харя, у третьей зрительная труба. Под музыку стихи пропоют, князю венок подадут… Это пасторалью называется… А то есть еще опера…

– Ну, а красивые актерки есть? – спросил Чаковнин.

– Есть! – подтвердил Степаныч. – Как же красивым актеркам не быть? Уж на то они и актерки, чтобы красивыми быть…

– Ну, какие же красивые?

– Да вот Дуняша, ткача дочь, опять-таки Параша, псаря дочь, Агафоклея-сирота; та голосом больше берет, петь умеет чувствительно…

– А где же обучаются они?

– Каждая в своем месте, по способностям, которые от рождения имеет…

– А в Москву в ученье посылают?

– И в Москву посылают.

Как ни старался, как ни наводил Чаковнин Степаныча, тот ни словом не обмолвился относительно вновь прибывшей из московского ученья Маши.

– Нет, или он хитер, – решил Чаковнин, когда Степаныч удалился, – или же сам ничего не знает о ней.

Гурлова сейчас же выпустили из шкафа.

– Ну-с, сударь мой, – заговорил Чаковнин, – простите, как по имени-отчеству звать вас?

– Сергей Александрович.

– Ну-с, Сергей Александрович, что же мы теперь предпринять можем?

В шкафу, очевидно, было душно и жарко. Гурлов отер платком влажный лоб и лицо, положил ногу на ногу и задумался.

– Вот что, – начал он погодя, – есть в Вязниках один человек, который может помочь мне. Человек этот хороший сам по себе, а кроме того, я его на прошлой неделе от рогаток спас.

– От каких рогаток?

– А это у князя тоже наказанье такое существует: свяжут человека по рукам и ногам, поставят посредине комнаты и шею с четырех сторон рогатками подопрут. Так и стой.

– Ах, забодай его нечистый! – опять рассердился Чаковнин. – Кто ж этот человек?

– Здешний театральный парикмахер.

Чаковнин наморщил лоб.

– А надежен этот ваш Прошка, не выдаст?

– Кроме как к нему, обратиться не к кому; коли выдаст – значит, судьба, – ответил Гурлов. – Только не за что платить ему мне злом за добро.

– Ну что там, выдаст, ну какой там, выдаст! – решил Труворов, внимательно слушавший.