Сказание о граде Ново-Китеже

Капитан, выливая из снятых сапог воду, улыбнулся Сереже:

– Совсем как в романах! Потерпевшие кораблекрушение, выброшенные на берег робинзоны! Нравится, Сережа?

– Знаете… не очень, – уныло ответил мальчик.

Ни Робинзоном, ни Кожаным Чулком, ни партизаном ему сейчас не хотелось быть. Сидеть бы сейчас дома в столовой и пить горячий-горячий, сладкий-пресладкий чай с любимым печеньем «Малыгин». Бывает же такая распрекрасная жизнь!

Нет, никогда больше не будет такой распрекрасной жизни! Сейчас они снова побредут по распадкам и сырым низинам, и Сережа попробует идти «своим ходом», как говорит по-морскому мичман.

Забредут они в болото, где надо прыгать с кочки на кочку, а кочки будут противно сипеть, пищать и шевелиться под ногами, как живые. Его конькобежные теплые, на байковой подкладке, ботинки тотчас промокнут, ноги заломит, и от них пойдет по всему телу ледяной холод. А он будет все идти и идти, со слипшимися от засохшего пота волосами, с полынной горечью во рту, пока кто-нибудь, тоже измученный, не сжалится и не возьмет его себе на спину.

– Опять пешком пойдем? – невесело спросил он, обращаясь только к капитану.

Ратных так посмотрел на Сережу, словно прикидывал его на ладошке. Он увидел посеревшее лицо, бледные, обметанные губы, измученные глаза в трепетавших, словно перед слезами, пушистых ресницах. И Сережа понял, что капитан жалеет его и сомневается в его мужестве и твердости. Он собрал последние силы, измученные его глаза стали упрямыми, и он сказал с вызовом:

– Пожалуйста, не думайте… Я пойду.

Сам пойду! Только сам!

– Никуда ты не пойдешь! – Капитан поднялся, снял сушившиеся на кольях, но не просохшие сапоги и начал их натягивать. – И никто не пойдет. Нет смысла всем нам снова тащиться по тайге. Вы люди непривычные, а я таежник. Пойду я один, в разведку.

Виктор ничего не ответил, только передернул плечами, словно от внезапного озноба. Птуха, в трусах и мичманке сидевший на корточках перед костром, поднялся и сказал с мрачной иронией:

– Понятно! Командир впереди на лихом коне.

По Чапаеву! – Он вдруг заторопился и начал надевать одной рукой брюки, другой тельняшку. – Весь мир будет смеяться, если вы один пойдете. Я в момент! Подождите немного…

– Отставить, мичман! – жестким, командирским голосом остановил его капитан. – Пойду я один.

– Кошмарный характер у вас, товарищ капитан! – с сердцем сказал Птуха и шваркнул брюки об землю.