Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена

В тот момент, когда Тибальт должен был начать высказывать свое возмущение, Аарон переключился с актера деланого на актера настоящего.

– Но, дядя, здесь Монтекки! Здесь наш враг! К нам этот негодяй прокрался в дом, над нашим он глумится торжеством, – обращался он к графу Капулетти.

– Ромео здесь? – вопрошал тот устами Артура. Но во рту у Тибальта внезапно появился кляп, и вместо ожидаемого «Да, негодяй Ромео!» из ближнего левого угла сцены начали звучать строки нового персонажа этой пьесы – Аарона Портера.

– Что? Кто такой Ромео? Я имя это слышал, и довольно часто, но лицезреть судьбою не дано мне лик того, кто имя это носит. Неужто выпал шанс? Так покажите мне его! Немедля!

Физиономии вытянулись у всех, включая Филиппа. «Ну, принц Датский, ты даешь!» – подумал он. Лица режиссера ему не было видно, но сидел тот неподвижно, внимая каждому из сказанных слов принца Датского, а вот ассистентка задергалась мгновенно, но замечания так и не смогла сделать, видя степень оцепенения режиссера.

Аарон тем временем продолжал экспромт, ходя по сцене и обращаясь то к одному персонажу, то к другому.

– Ромео… Ромео из семьи Монтекки… Монтекки злы на Капулетти, а те не уступают в ненависти первым… Вы, например, друзья сего Ромео, кто вас сюда позвал? И почему стоите вы в углу, лишь искоса бросая ваши взгляды в ту сторону, где спорят Капулетти? А вы, достопочтенный граф и леди, к чему обязывает вас честь фамилию сию носить? Что связывает вас, меня и Джули, что танцевать сейчас должна свободно и легко, не зная о себе буквально ничего? Почему мы? И почему у нас в стране, в Вероне нашей суждено случиться трагедии, впечатанной в страницы, что вы листаете, следя за тем, насколько точно мы следуем слепой линейке правил, что не дает нам совершать ошибок свободной воли и вкусить блаженства, радости и счастья от игры?

К этому времени Аарон уже стоял у края сцены и обращался к переставшей дергаться ассистентке режиссера, к самому режиссеру, силящемуся декодировать этот монолог, к актерам, жадно впитывающим все его слова, к воображаемому зрителю, в мгновение ока наполнившему зал.

Ни одним взглядом он не выдал присутствия Филиппа, от которого еще в детстве слышал рассказы о театре и кино, и кто каким-то чудом угадал его чаяния от профессии, которой он себя хотел посвятить, и услышал нотки недовольства, источаемые его творческой натурой, но приглушенные сурдинкой лишенного идеалов быта.