Темные тайны

Ванья еще раз мысленно ругнулась по поводу того, что слышит сведения второй.

– Мопед? – пришел на смену Ванье Билли, чему она только обрадовалась.

– Да.

– Ты про него что-нибудь запомнил? Скажем, какого он был цвета?

– Да, хотя я знаю…

– Какого он был цвета? – перебил его Билли. Это была его сфера.

– Красного, но я знаю…

– Ты знаешь какие-нибудь марки? – снова перебил Билли, стремясь поскорее собрать мозаику. – Знаешь, что это был за тип мопеда? У него имелся регистрационный номер, ты его запомнил?

– Да или нет, я не помню.

Но я знаю, чей он, то есть знаю, кто на нем ездит, – обратился Фредрик к Ванье. – Лео Лундин.

Ванья с Билли посмотрели друг на друга. Ванья поспешно встала.

– Подожди здесь, я должна привести своего начальника.

* * *

Себастиан проснулся около четырех часов утра на одной из узких жестких односпальных кроватей на втором этаже. Судя по остальной обстановке комнаты, кровать принадлежала матери. Когда Себастиан покидал дом, у родителей не было раздельных спален, впрочем, новый порядок его не удивил.

Ночь за ночью добровольно укладываться в постель рядом с его отцом – такое едва ли можно было считать здоровым поведением. Очевидно, это постепенно осознала даже мать.

Чаще всего Себастиан вставал сразу после того, как сон будил его, невзирая на время. Чаще всего, но не всегда. Иногда он оставался лежать. Дремал. Чувствовал, как судорога в правой руке потихоньку отпускает, и приглашал сон вернуться обратно.

Он даже тосковал по таким мгновениям.

Тосковал и страшился их. Когда он позволял сну вновь обрести силу, выцеживая из него по капле чистое, неизвращенное чувство любви, возвращение к действительности оказывалось значительно более тяжким и наполненным страхом, чем когда он просто отпускал сон и вставал. Чаще всего оно того не стоило. Поскольку за любовью накатывала боль.

Утрата.

Безошибочно и всегда.

Это напоминало злоупотребление. Он предвидел последствия. Знал, что сразу за этим будет чувствовать себя настолько плохо, что едва сможет функционировать.

Будет едва в силах дышать.

Едва в силах жить.

Но периодически ему требовалась сама суть. Более сильное, подлинное чувство, которое воспоминания больше не были способны ему давать. Воспоминания – это все же лишь воспоминания. По сравнению с чувствами во время сна они казались бледными, чуть ли не пресными. К тому же наверняка не все они отличались подлинностью… Он что-то убавлял и добавлял. Сознательно и неосознанно.