Вырла

Как пели Jefferson Airplane «Dont you need somebody to love? You better find somebody to love». Порой нужнее найти «somebody to hate».

Стерильная собачница отпустила эмоции. Заговорила. Доктор Тризны поддакивал, размышляя о своем, абстрактном. Что если усложнить задачу? Вагонетка приближается к перепутью. И выбор за тобой: направо, налево… Но! Где пятеро, где один, где волонтеры Красного Креста, где маньяк ты не имеешь ни малейшего представления.

Слепая свободная воля завораживает. Она есть и её нет.

Ты и актор, и орудие.

«Ты, Федя, токсик с ЧСВ», – сказала бы Софушка.

Выключили свет. Психотерапевт разоблачился до трусов.

– Зачем вам столько татуировок? – спросила Стерильная. – Вы индеец?

– Бунтующий ботаник. – ФМ накрылся хрустящей простыней. – Татуировки дают мне ощущение крутости, помогают избавляться от комплексов.

– Мне ружье. Тоже помогает… от комплексов, – усмехнулась нижняя тетка. – Гуд найт.

Спал Федор Михайлович плохо. Его царапали стеклышки калейдоскопа воспоминаний.

Первый чувственный опыт: ему года четыре, он сидит на горшке, а мамина сестра, необъятная тетя Виолетта, наклоняется и целует его в макушку. Прямо перед носом Феденьки повисают эзотерическое колье с аметистом и обожжённые солнцем Анапы груди.

Первое столкновение с полицией: Федору шестнадцать. Акция протеста. Вокруг замечательные люди, способные к критическому мышлению. Они дискутируют, поют под гитару. Федор занят революционной любовью в подобии ленинского шалаша из маньчжурского полиэстера.

Хоп! Автозак. Холодок от наручников и скамьи под голой попой. Лейтенант, дитя гестаповца и кроманьонца, хихикает и сулит опозицианерышу Тыву. Дубинки медленно и неотвратимо доставляют юноше удивительную, новую боль.

Раскатистый бас дедушки, Тараса Богдановича, в коридоре спецприемника. Деду плевать на silovikов, он академик.

Первый псих. Герка, сосед по съемной квартирке. Перегрел голову госами, галлюцинировал в состоянии деперсонализации и… повесился.

Его фекалии убирал, естественно, Федор. Оных из мертвеца навалило изрядно.

Сиськи. Кулаки. Дерьмо. Кулаки. Дерьмо. Сиськи. И такое оно милое все, родное.

Перед рассветом мозг ФМ сжалился над ним и сгенерировал образ рыжей девицы. Голая, верхом на венике, она гналась за Теодором по полю и пела:

– Прочь мой сокол не лети,

Ночь со мною проведи.

Грешную, грешную.

Спешную неспешную.