Избранные рассказы

К счастью, трупы после вчерашнего артобстрела уже успели убрать.

Как всегда, по колено в грязи, на сей раз лучезарной, пересыпающейся оладушками солнечных бликов, рота восстанавливала фортификации. От края до края и насколько хватало глаз – монотонная ленивая брань пополам с причитаниями. Только какой-то розовощёкий толстяк щурился и курил на пригреве. Упитанный, мордатый не по годам, видать, недавно из тыла, он до того искренне расплылся в блаженной улыбке, что казался явленьем иного мира. Но устав всё же помнил и знал, что делать при приближении старшего чина.

– Здрав-желаю-ваш-благородь! – выпалил он, вскакивая и беря под козырёк.

– Кто таков? Почему прохлаждаешься?

– Рядовой Тимирязев. Прибыл по распределению. Утром. Сижу. Жду. Вот. Назначения ожидаю.

Новенький… Тем интереснее.

– Скажи, Тимирязев, сам давно уже служишь?

– Как есть, почти год.

– Молодцом. А скажи… А Родину любишь?

– Люблю ваш-благородь! – с таким жаром, словно вот-вот полыхнёт.

– А за что её любишь?

Этот коварный вопрос Кисельков хранил для особых случаев, за которыми ничего хорошего обычно не следовало.

Боец замялся, почесал подбородок, но через некоторое время всё же нашёлся:

– Так это, люблю. За жизнь в ней, в родной. А жизнь… как сказать… она же из мелочей. Каждый кусочек – так, ерунда. А когда вместе… когда одно к одному… Вот всю ночь соловьи заливались, утром восход из полей, из тумана, макароны на завтрак – с подливой, с компотом.

– И ты за это, за соловьёв в макаронах, хочешь тут умереть?

Испугавшись, что наговорил лишнего, солдат как-то поджался, поник. Румянец слетел с потемневшей физиономии, и взгляд, взгляд в поисках выхода сначала забегал, задёргался, но затем медленно стух, задохнувшись в своей безысходности.

– Отвечай!!! – неожиданно для самого себя взревел политрук.

– Я, наверно, слишком мало живу, ваш-благородь, – шмыгнул носом парнишка. – Людей мало видел. Не столько, как вы. Но чтобы умереть хотели… пока не, не встречал.

* * *

– Так встретишь!

В избу Кисельков влетел изрядно на взводе. Словно с разгона. Скинув шинель, утёр вспотевшую шею и, будто не зная как остановиться, задёргался между углами. Обычно ходьба успокаивала, давала иллюзию продвижения к цели, но сейчас всё было серьёзнее.