Подует ветер

Уолтер поддерживал жену за плечи и только кивал проходившим в траурной шеренге людям.

Потом маленький коричневый гроб с серебряной окантовкой медленно поехал вниз и, кажется, он уходил вглубь земли, в другой мир, и человеческие глаза хватали эти последние мгновения.

После похорон Гамильтон пошел не к выходу вместе со всеми, а по кладбищу вдоль могил. Хоть город был небольшим, историю он имел давнюю, почти трехсотлетнюю. И вся она была здесь.

Странно, но это стирало остроту отдельной боли за потерянную человеческую жизнь – сотни имен, далеких и близких дат, удавшихся, неудачных, а порой и несчастливых судеб.

С одним и тем же концом.

Всегда непонятным людям.

И боль одной утраты растворялась в общей печали всей человеческой жизни. Вблизи надгробий.

Гамильтон уже минут десять медленно шел без всякого направления, огибая могильные памятники, иногда прочитывая надписи на них. Неожиданно впереди среди могил он увидел человека и тут же узнал его. Это был Гильберт. Он возился, согнувшись, у памятника и обернулся на звук шагов.

– Фрэнк?.. Здравствуй… Ты в траурном костюме… наверно, умер кто-то из знакомых?

– Да, – Гамильтон хотел рассказать, но увидел надпись на надгробии: «Маргарит Хьюз». И дата – ровно двадцать лет назад. Тут же лежал букет цветов, видимо, только что положенный Гильбертом.

– Посмотри. – Он показал на выбитое с рваными краями углубление в камне в том месте, где вверху обычно располагается позолоченный крест, а теперь сохранился только след от его окончания.

 – Видишь, это дело рук человеческих. Кому-то мама мешала и после смерти. Не поленились прийти сюда и изуродовать могилу. Наверно, это сделали настоящие христиане, а? И знаешь, я не стану ничего поправлять. Пусть так и будет, как им хочется.

Гамильтона передернуло от злобы:

– Морды бы разбить этим мерзавцам!

Он расстегнул ворот рубахи и расслабил галстук.

Опять эти двадцать лет – как один день.

Он хотел тогда пойти на похороны. И пошел. Но когда повернул за угол на улицу, где жили Хьюзы, увидел уже тронувшуюся похоронную процессию.

Катафалк и Гильберт.

Один Гильберт шел за ним.

По пустой улице. В дешевом черном слишком длинном для него пиджаке. И Фрэнк замер, глядя издали в его спину. Он должен был догнать и пойти рядом. Он знал, что был должен… От каких-то небольших поступков зависит вся жизнь, и человек становится или не становится, чем должен.

– Душно что-то, – сказал Гамильтон, снимая пиджак.