Игра в сумерках

Тео просто хотел быть как они.

– Я тоже буду… лисом?

Отец замер. Потом проговорил:

– Не знаю. Никто не знает.

– Почему? Я хочу уже понять.

Отец распрямился. Достал из кармана коробок и чиркнул спичкой. Неожиданно головка ярко вспыхнула, полетела и вцепилась в рыжую шкуру, висящую на плече.

– Черт!

Отец проглотил скверное слово, стряхивая накидку, и, как только погасил пламя, тут же поспешно набросил снова. Накидка была не просто мехом, а его шкурой. Отец тяжело выдохнул, глядя на обожженные пальцы.

Его с рождения преследовал огонь. Едва он разжигал лучину или оказывался у костра, пламя так и тянулось к нему. И в том, что Теодору выжгли метку, отец винил себя, посчитав, что передал сыну часть своей судьбы. Хотя сам Теодор ни разу об этом не заикнулся.

– Не подгоняй судьбу. Что случится, то случится. А нет – значит, не суждено.

– Неужели? – Теодор с яростью сдернул шкуру с олененка. – Мне приходится карабкаться по скалам на своих двоих. И только! Я бы хотел, как вы… как Север.

Обратился – и полетел. И видишь оттуда, сверху, всю землю. Леса, и реки, и моря… и все – твое, только твое! Хочу быть перекидышем. Я не хочу быть каким-то человеком! Когда уже это случится?

– Ты – человек, Теодор. Ты можешь все. Даже то, что не могу я. Быть перекидышем не так уж… здорово.

Теодор упрямо замотал головой и хотел что-то сказать, но отец его перебил:

– Хватит. Ты вчера скверно поступил с тем парнем. Я уверен, он не хотел ничего плохого. Он был напуган. Зачем ты его облил?

– Затем!

– Ты злой, Теодор.

Злость толкает тебя туда, откуда возврата нет.

– О чем ты?

– Я говорю, что знаю. А я много жил и много знаю, поверь. Тебе нельзя злиться на людей. Каждый поступает дурно. Они. Ты. Я.

– Ты? – Тео удивился. – Ты всегда делал только хорошее.

Отец покачал головой и потер руку – на косточках пальцев ожили два рисунка: свеча и ключ. Теодор не знал, откуда они взялись.

– Тео, тебе в жизни нужно научиться одному: любить.

– Любить? – Теодор ткнул в свою щеку.

 – Взять и простить это? Как я могу любить?

Отец скривился. Задержал взгляд на шраме – этом ужасном кресте, – и в его глазах на какое-то мгновение словно погасло солнце и настала полночь. Холодная, полная боли. Некоторое время он молчал, не находя слов, затем покачал головой, прикрыв веки. Теодор видел, как трудно дается ему эта фраза:

– Я не виню тебя за то, что ты видишь в людях плохое. Ты прав.

Внутри Тео что-то сжалось от этих слов.