Деревня Нура 3

День назад я бы наверно испугалась этому до смерти, а сейчас стояла и смело смотрела в злобные глаза деда.

– Ты уже, девонька, и страха не испытываешь, это хорошо.

– Дед Мирон, а может, ты скажешь, как мне закрыть от тебя свои мысли в голове, чтобы ты своими глазами не копошился в ней?

– Скажу, но не сегодня.

– Хорошо, а уехать наконец-то мы можем от тебя?

– Езжайте.

– Ты отпускаешь только цепь, делая ее немного подлиннее. Но не отпускаешь Макса совсем. Почему?

– Смекалистая.

– Да тут сильно умным не надо быть, глядя на Макса.

– Я ведь сказал, что он мне нужен еще два дня. А потом отпущу навсегда, обещаю.

– А если я скажу тебе – нет?

– Тогда его будет тянуть сюда, все время. И никуда он не уедет.

– Раз ты говоришь, я становлюсь сильной, тогда я найду способ отвязать его от твоей цепи. Но не оставлю его больше у тебя, даже на минуту. Никакой ты мне не друг, дед Мирон, раз используешь моих друзей в твоих темных делах.

– Ты не даешь мне другой выбор.

– Так и ты мне не говоришь все до конца. А в темную соглашаться на все твои условия и желания, увы, я не хочу.

– Понимаешь, детка, я не могу все рассказать до полнолуния.

– А в полнолуние ты меня поставишь перед фактом свершения?

– Нет, нет, у тебя будет время, один час, узнать правду.

– Ох, какую же правду о себе я еще не знаю? То, что ты сказал, я умерла в тот день, когда тонула, а в минуту полнолуния должна буду это признать? Ладно, дед, мы поехали, хватит нам сегодня твоих сказочек.

Я помогла Максу откопать машину из-под сена, и мы медленно поехали к дому. Дед стоял у калитки и смотрел нам вслед, но, слава Богу, за нами никто не гнался.

Макс молчал, и я вспомнила ту ночь, когда я гуляла под дождем, когда Лина спрашивала, где я была, я в ужасе не помнила ничего. Сейчас я понимала Максима. Он наверняка в том же состоянии.

Значит дед Мирон все же врет, что он ничего не знает, врет и то, что не имеет никаких сил, и камень в его руках только помощник.

После того как я увидела в избе Никиту, а его глаза явно выдавали деда Мирона, потихоньку начинала верить в весь этот кошмар, в котором оказалась. Нет, я не верила, что в детстве я утонула. Да и как в это можно поверить? Я живая, я же мыслю, а значит существую. Я чувствую боль, испытываю жалость, мне подвластны все эмоции живого человека. «Брехня все это», – успокаивала я себя.