Сага Овердрайв

Она знала уже обо всем: о странных видениях Майи, в которых непременно присутствовал ее отец, о двух сплошных полосах на дороге, о желании чувствовать падение, но не падать окончательно; даже о том вечере, когда у Майи случился приступ и она решила проверить реальность своего брата ножом на кухне. Выслушав эту историю, Ида нахмурилась и качнула головой, но промолчала – хотя бы не стала осуждать, как все остальные.

Майя прикусила губу и взяла деньги.

– Вот и договорились, – с улыбкой сказала Ида. – Только помни: чашки невысокие и широкие…

– …Более устойчивые, – хмуро договорила за нее Майя, надевая свою поношенную куртку.

Спустя пять минут она бежала под дождем, под мрачным небом – по железному мосту над железной дорогой, мимо грязных бетонных стен и исписанных пошлостями гаражей. Майе хотелось взлететь. Или упасть. Или делать по два вдоха за раз, по два шага за шаг, разогнать свое сердце и свои мысли. Она бежала, но ей все равно казалось, будто она все еще заперта в своей комнате с выпотрошенными мягкими игрушками; черный мотылек умер на подоконнике, и до сих пор ощущался тот невыветриваемый запах смерти, витавший в спертом воздухе.

Пальцы в пыльце. Не оттереть, никуда не деться.

Nano ni boku wa asette iru

Naze kokoro furuete iru?[14 - Я в отчаянии. Почему мое сердце рвется из груди? [яп.]; MUCC – Ware, aru beki basho]

Выключите фонари. Спрячьте луну. Скройте звезды. Отчего мне так плохо сейчас? Потому что я чувствую, «когда-то существовала неизвестная страна, полная странных цветов и нежных ароматов.

Страна, где царила общая радость. Радость мечтания. Страна, где все вещи были совершенны и неядовиты…»

Майя опустилась на колени, прямо на грязный асфальт на углу, у какой-то ржавой бочки. За стеной протяжно завопили псы, надрываясь, звеня цепями, а луна уже светила, и эти дурацкие чашки все еще не были куплены… Майя упала на колени, чтобы скрыть неясную грусть, подступившую к горлу. Грусть собственного несовершенства, собственной никчемности, собственной пустоты; грусть, жившая в ней, пропитавшая ее изнутри, подхваченная ею, вероятно, из туманного воздуха ее неподвижного города.

«Кажется, я больна, отравлена ядом», – сказала себе Майя спокойно. А слезы почему-то лились у нее из глаз.

Внезапно сквозь лай собак, гул автострады, вой стремящегося вдаль поезда – до нее донеслись музыка. Грубая, едва уловимая, но незабываемая мелодия. Рычащий гитарный перегруз, агрессивный и примитивный ритм, печальный, чуть хриплый голос.