Рыжий рыцарь, золотой менестрель

Властная и твёрдая словно клинок, поговаривают, что она однажды переоделась рыцарем и уехала в Палестину вслед за мужем. Но её быстро вычислили, вразумили и вернули в замок. Теперь она уже вдова, если слухи верны, но, судя по всему, мужской хватки не потеряла.

– Лоран, – милостиво ответив на мой поклон кивком головы, вновь улыбнулась баронесса, – я прошу у тебя прощения за непревзойдённую наглость моих слуг. Им нет оправдания, но…

– Прошу вас, не надо никаких извинений, миледи. Лично я уже всех простил и не держу ни на кого зла.

– Спасибо. А это я так понимаю твоя помощница? – Элли благовоспитанно присела в реверансе. – Она очень миленькая, у тебя хороший вкус.

Кажется, я покраснела, чем вызвала у баронессы весёлый жизнерадостный смех.

– Смотри у меня, ловелас, – продолжала веселиться она, шутливо грозя мне пальцем, – а то народится по весне златокудрый менестрельчик.

– Ну что вы, миледи, – ещё гуще покраснев, забубнила я, пристально изучая носки своих сапог, – не думайте обо мне так уж плохо.

– Все вы не такие до захода солнца. Ладно, не красней аки девственник, я пошутила. Девочка, не обижает он тебя? Жалуйся смело, я заступлюсь.

– Ну что вы, госпожа, – Элли схватила меня за руку и крепко сжала, – да он мне как родной брат. Заботливей его я ещё никого не встречала.

– Охотно верю, – уверила её баронесса и благодушно отступила, – а теперь иди в отведённую вам комнату, слуги покажут тебе дорогу. А ты, Лоран, соблаговоли проследовать за мной.

– Ваше слово для меня закон, миледи.

Как я ей тогда врала. Господи, прости меня многогрешную, снизойди до нашего положения. И стыдно лгать, и противно, но как красиво получалось. Самой понравилось. Завернула я ей целую баталию, разукрасила шелком да бархатом, подала на блюдечке с голубой каёмочкой. И всё это со сноровкой бывалого менестреля, голосом, наполненным болью и гордостью, со сменой интонаций и паузами в нужных местах.

– Как ты говоришь, он выглядел, когда ты вытащил его из огня? – задумчиво уточнила женщина, когда я выдохлась и замолкла.

– Худой как скелет, в обрывках непонятного балахона, волосы и брови начисто сожжены, – от воспоминаний мне снова стало дурно, – кожа обугленная и потрескавшаяся. В общем, без слёз не взглянешь, на нём живого места не было.