Вестники Весны

Я не имел ни малейшего понятия, как буду оправдываться, если они заметят, что я, в отличие от них, не деревенею во сне.

Братья Дэйкири почти не говорили на моём языке, но, тем не менее, оказались приветливее сестры, она же с каждым днём становилась всё мрачнее, будто вынашивала какую-то страшную тайную мысль.

Лица кузенов были насмешливыми и улыбчивыми, разговоры весёлыми. Однажды вечером братцы подтрунивали над Дэйкири, пока та готовила похлёбку на костерке. Я нашёл в повозке свою укулеле, видимо, прихваченную дикаркой, и стал тихонько подыгрывать треску огненных лепестков.

Дэйкири, помешивая варево в чане длинной, изогнутой на конце ложкой, прислушалась к музыке, лицо её в это мгновение расслабилось и стало беззаботно детским. Лилёк хотела словить огненного мотылька, взлетевшего над костром, но Дэйкири шлёпнула её ложкой по пальцам. На Живе стало так холодно, что к костру я придвинулся вплотную, едва не обжигая брови, но спина всё равно замерзала.

Спалось в эту ночь плохо.

Тёплый камень прогревал пальцы на оледенелых ногах, но шкуры остывали в ту же минуту, как только я пытался в них перевернуться.

– Критически низкая температура для поддержания жизни. Тетрародонитовый костюм потребляет излишнее количество энергии, – будила меня центральная амультара, едва я успевал задремать.

Жаль, что не умею деревенеть во сне, как мои спутники, кажется, я не приспособлен для выживания на этой планете.

Снились душные мрачные сны. Дребезжащие струны и огонь, расползающийся по пальцам, змея, обвивающая дирижабль, падающие с неба люди.

Я просыпался, пытался понять, где нахожусь, и нащупать знакомую печь, но рука натыкалась на холодные шкуры, и я снова засыпал.

Под утро стало жарко, и, едва рассвет просочился в моё убежище, я, злющий от недосыпа, вылез из гнезда. Через полосы сиреневых теней деревьев пробивалось лимонное, неокрепшее в своей уверенности вставать солнце. Снег в его свете отливал малиновым или даже багряным. Кузены ещё не проснулись, а Дэйкири сидела, ссутулившись, спиной ко мне и смотрела в сторону рассвета.

Я спрыгнул с повозки, потянулся, разминая ноги, девчонка напевала странную колыбельную на своём дикарском наречии, услышала меня и обернулась. От её вида у меня сердце словно покрылось ледяной коркой, а шерсть на руках поднялась дыбом. На лице девчонки от глаз до подбородка были прочерчены бурые полосы подсохшей крови. Она смотрела исподлобья и продолжала петь.