Шаманы Байкала. Путевые заметки

Он служил на границе с Маньчжурией, захваченной тогда японцами, а для прикрытия работал чабаном в приграничном колхозе. О том, что он чекист, знала только дирекция.

Время от времени он исчезал. Проникал на территорию, занятую японцами. Его задачей была разведка – привести языка. Они беспощадные были, разведчики. У них правило: если кто их увидел на территории Китая – они его убирали. Увидят они женщину, она на поле жнет (увидела она их или нет; может быть, пока не увидела, может быть, она не крестьянка, а агент японский) – они к ней подбираются и убирают её.

И вот так он выполнял задания.

Погиб он, его конь подвёл. Они нарвались на наряд и бросились обратно к реке. Её надо было вброд перейти. Лошадь отказалась идти, попятилась. Молодая была кобыла. Он бросил её, спрятался в плавнях. Японцы так его и не нашли. А наши сумели найти его тело и вывезти. Он застрелился. Жена его не знала, что он чекист, что у него награды. Когда его хоронили, на бархатных подушечках несли ордена. Один чекист, который был с дядей в таких рейдах, рассказывал: „Мы наткнулись на двух спящих японских солдат.

И вот этот чабан (мой дядя) говорит: „Я того связываю, а этого ты кончай“. А я никогда не убивал людей. Весь дрожу. Подползли. Нож я занёс. Ударить не решаюсь. Глаза закрыл и ударил. Точно получилось. Второго он взял“.

Елена Буентаевна поясняет: „Тут главное – первого. Потом пойдёт“. Всё это происходило ещё до войны СССР с Японией. Перед расставанием я спросил, какие они видят перспективы, есть ли выход из тяжёлой жизни.

Елена Буентаевна сказала, что какие-то признаки смягчения быта намечаются…»

«О шаманизме и роли интуиции в его постижении хотелось бы сделать ряд нетривиальных выводов. Моя оценка шаманизма вытекает из оценки людей, с которыми я контактирую. Не случайно вначале изучаю, что представляют собой люди – носители традиций шаманизма, и только с учётом этого решаю, как воспринимать то, что они рассказывают.

То давление, которое испытывают Салаткины, является своего рода гарантией, что люди говорили нечто серьёзное, они передо мной раскрывались.

Не могу понять и обосновать, откуда и почему после услышанного у меня возникла неожиданная мысль, что это – дети человечества. И шёл я домой от них с этим ощущением. Неожиданное представление о людях старше меня, далеко не молодых.

Смотрю я на Елену Буентаевну, Григория Николаевича и вижу огромный мир Востока, который имеет своё самостоятельное значение.