Змей и Цветок

Чужеземец был молод, кажется, чуть старше Тепилцина, хорошо сложен, обладал чёткими правильными чертами лица и буйными непослушными каштановыми кудрями. Несмотря на местный наряд, он был другим, совершенно непохожим на людей Анауака.

Воины поставили чужака на колени перед императором.

– Маленький Змей, – обратился Монтесума к пленнику, – Ты говоришь на нашем языке?

– Плохо, – с сильным акцентом ответил теуль.

– Тем не менее, ты понимаешь мои слова.

Резкий голос императора в тишине тронного зала эхом наполнял собой всё пространство, отражался от стен и растворялся в воздухе.

– Скажи мне, теуль, зачем твои собратья пришли в мои владения? Зачем убивают мой народ?

– Мы не хотим войны, – монотонно отвечал пленник.

– А чего же вы хотите?

– Свободы.

– Вы свободны убраться туда, откуда пришли, – хмыкнул тлатоани.

По залу прокатился неуверенный гогот. Император поднял перст, заставляя своих подданных умолкнуть, и снова обратился к пленнику:

– Какому Богу ты служишь, Маленький Змей?

– Верую в Господа Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли.

Монтесума приподнял брови и, с подозрением глядя на чужеземца, поделился догадкой:

– Полагаю, так в ваших землях вы зовёте великого Бога Кетцалькоатля. Как называется твоё государство?

– Кастилия, – хриплый голос дрогнул при упоминании родных земель.

– Твои собратья, что прибыли с тобой, все из твоего племени? – продолжал допрос тлатоани, – Тоже кастильтеки?

– Да… Тоже.

Пленник честно отвечал на вопросы императора, но никогда не добавлял обращение «господин» и в глазах его не было смирения.

– Ну, что ж, Маленький Змей, присоединяйся к нашему празднеству. Ты увидишь как велик наш народ. И никто не посмеет сказать, что Монтесума Шокойоцин был непочтителен с сыном Кетцалькоатля.

Испанца отвели на место, предназначенное исключительно для него, и многочисленная охрана безмолвной тенью нависла над его головой.

Народ тут же оживился, гости принялись шептаться, обсуждать пленника, смаковать, и снисходительно посмеиваться.

Вельможи пировали, весело обсуждая, как прекрасно бы смотрелся бледнолицый на вершине теокалли со вскрытой грудной клеткой, а благородные женщины хихикали, щебеча о внешних данных иноземного мужчины. Позже, прервав всеобщее веселье, на середину зала вышел Айокан и продекламировал своё стихотворение:

Все говорят, я угрюмый, Чиуатеотль,

Угрюмый, и всё же влюблённый.

Я, словно чили зелёный, Чиуатеотль,

Жгучей тоской наделённый.