Не воротишься

Мария сжимает кулаки, так что кончики ногтей впиваются в ладонь. Господи, скорее бы. В новую жизнь с головой.

«Хрупь-хрупь».

Кто-то шуршит по насыпи впереди нее.

Мария оглядывается. Фундамент вокзала скрыт зарослями ивняка.

«Фьють», – вылетает из кустов разбуженная птичка.

Мария сбавляет шаг и спускается по насыпи вниз, в лесополосу. Фундамент должен быть где-то здесь.

«Хрупь-хрупь».

Камни сыплются под чьими-то шагами.

«Хрупь-хрупь».

Совсем близко. Мария оборачивается.

– Александра Федоровна? Это вы? – спрашивает Мария в ночь.

Черный силуэт. Мария не может разглядеть лицо.

– Что было моим – твое, – слышит Мария за спиной голос Графини. Мария хочет спросить, о чем это она и кто же тогда впереди, черный, кто это?

Мария слышит хруст, видит черные щупальца вокруг ног. И только после приходит боль.

– Что было ее – тебе достанется.

Мария слышит крик. Отчаянный крик, придушенный крик. И ее мир гаснет.

Апрель 1990

Жених

Я увидел ее на школьном дворе.

Волосы – черный всполох. Руку тонкую вскинула:

– Джя ко бэнг, ту мангэ надохаян[10 - Пошел к черту, отстань от меня! (цыг).]!

И этот псиладо[11 - Долбоеб (цыг).]отлетел, будто она не рукой взмахнула, а метнула молнию.

Встряхнула волосами и пошла, пошла. Как будто не взбивает пыль на обочине, а по сцене гарцует. А вокруг вспышки, бряцание бубнов.

Я сжал руль. Мне будто снова пять, и мама, сама когда-то танцовщица «Ромэн»[12 - Цыганский музыкально-драматический театр в Москве.

], стискивает мою руку – нет, тебе нельзя к ним, к сверкающим и чернобровым, сиди смирно и смотри.

Я нажимаю на газ и качусь мимо нее на своем новеньком черном «мерине». «Смотри, смотри».

А она проходит мимо, подбородком чиркая небо.

Ничего, потом заметит. Оценит. Накатается.

Есть красивее бабы. Но эта…

Я пришел к ее отцу, бросил перед ним узду из черной кожи: хочу ту твою дочку, что нуждается в такой сбруе.

– Мария-та? – только и спросил отец. Цокнул языком.

Тогда я добавил к сбруе ключи от «мерина». И мы ударили по рукам. Тачку купить успею. А вот бабу такую уведут.

Через выходные я прикатил в табор снова с подарком для матери и сестер. Заехал прямо на пыльный двор, чуть не зашиб прыгучую молодую козу. На двор тут же вылетела стайка детей, женщин, захлопотали вокруг, дети радостно поглаживали горячие бока машины. Я-то надеялся тайком взглянуть на мою лачи[13 - Милая (цыг).]. Но вместо нее навстречу вышел отец.