Раздразнить дракона. Интервью для Мэри Сью

Я не унималась:

– Ну все же, как мне тебя называть?

Видимо, поняв, что женщину заставить замолчать можно тремя способами (причем патологоанатомы ратуют за самый кардинальный, а романтики – за самый чувственный), ящер выбрал самый быстрый. Просто ответил:

– Как хочешь.

– Ну что же, господин Какхочешь. У вас интересное имя, – сыронизировала я.

Подумав, что сама хороша – даже не представилась – решила исправить это упущение. Свое сокращенное имя – Шура – я не любила. Сколько раз кулаки в детстве сбивала, доказывая дворовым, что дразнилка к нему не клеится.

Тетка Эльза его откровенно не переваривала, говорила, что ни «Саши», ни «Шуры» не несут в себе и намека на женственность. Официальное «Александра» красовалось только в подписях статей. А вот производное от него – Лекса – я любила. Тетя величала меня дома именно так.

– А меня можешь называть Лексой.

– Брок, – неожиданно буркнул месье Какхочешь.

«Ну Брок так Брок», – здраво рассудила я. Имя ему шло. Такое же сильное, уверенное.

Раскат грома, не иначе. Да и хозяин ему под стать: высокий, широкий в плечах, с прямой спиной, черными волосами, спускающимися чуть ниже лопаток и с боков заплетенными в косицы – на эту картину я любовалась вот уже битый час.

Ноги устали, в горле пересохло и саднило. Неимоверно хотелось пить, но я упрямо топала следом за провожатым, думая, о чем бы еще спросить. Все же журналисты, – до последнего вздоха журналисты.

Комариное воинство кружило над моей головой, намекая на «фуршет».

«Обеденный стол» в моем лице отмахивался, а иногда и отправлял в мир иной самых наглых. Наконец я не выдержала и взмолилась:

– Брок, подожди.

– Чего еще? – недовольно буркнул дракон и развернулся ко мне.

– Дай перевести дух, я сейчас сдохну.

На что этот ящеристый гад тут же нашелся с ответом (а ведь когда его спрашивали – слова клещами приходилось тянуть!).

– Не переживай. В случае если ты умрешь, я все равно выполню клятву и дотащу твое тело до ворот крепости Верхнего предела.

– Мы уговаривались о доставке живой и невредимой, – напомнила я, с кряхтеньем, точно старая бабка, опускаясь на валежину.

Брок недовольно поморщился. Я же возрадовалась, что сумела так точно сформулировать свою часть договора. Ноги все никак не желали отходить, в отличие от языка, который толком-то и не устал. Потому у меня на его кончике уже вертелся очередной вопрос. Но прикусить сей орган, часто сравниваемый с помелом, я не успела.