Кастинг-шмастинг

Под ее кожей пробежало что-то вроде разряда электротока, а во взгляде, который она быстро отвела, Андрей успел прочитать такое неподдельное отвращение, такую ненависть, что ему стало не по себе. «Привиделось, – успокоил он себя. – Ну конечно, показалось».

Все женщины, которых он для начала так же брал за руку, хихикая, пытались отнять с фальшивой стыдливостью. Но в их глазах Андрей читал совсем другое. Под их кожей тоже пробегало подобие разряда – но от желания, чтобы поскорее соединились не только их руки…

6.

 МАЙКА.

Майка до этого думала, что поцелуй – это красивое, легкое прикосновение полураскрытых, как лепестки, губ. Как бабочки в воздухе трепещут и соприкасаются. Но сейчас через рот стремились вобрать ее всю до остатка. Он пил ее чистое детское дыхание, взамен принуждая вдыхать его дыхание, отдающее табаком и вином, сохраняющее зловонное присутствие чужих женщин.

Он настигал ее испуганно ускользающий прохладный язычок – и целовал, целовал, как мог, как хотел и сколько хотел, пока она не забилась от удушья…

Он с рычанием, хрустнув небольшим, но крепким костяком, поднялся.

На кожаном диване после него остался лежать съеженный, скомканный, запачканный алой кровью комочек.

Не спеша подобрал он спутанные на голенькой спинке, не умещающиеся в его руке волосы и тщательно отер во всех складках, осушил ими свой пах. Майка только глубже втиснула голову, когда он бросил ей на спину липкий клубок. Теперь в ней не оставалось ничего, не принадлежащего ему.

– Уже поздно. Уходи.

Не отрываясь от спасительной поверхности дивана, Майка шепнула: «Мне некуда идти».

В эту ночь он не дал ей сомкнуть глаз и ужасно измучил ее. Всеми известными и тут же изобретаемыми способами продуманно, не спеша, безжалостно выворачивал, выламывал, как в цирке дю солей, маленькое гуттаперчевое тело. Он хотел впрок, надолго извлечь из безответной девчонки все, что подсказывала его фантазия.

К утру от Майки ничего не осталось. Ничего собственного от нее, опустошенной, выскобленной досуха, до донышка, не осталось.

Она была шелухой, лимонной долькой, которую высосали, разжевали и безжалостно выплюнули. Не было частички тела, которую он не сумел бы сегодняшней ночью сделать своей. И вместе с каждой частичкой тела отмирала, усыхала, истаивала Майкина душа. Она стала слугой, рабой этого первого в ее жизни мужчины. Она вся, до мизинчика, растворилась в нем.

Утром ей было приказано поджарить картошки с мясом: он устал, как скотина, и чертовски хотел жрать.