Бриллианты в твоих глазах

Не стоит превращать спиритический сеанс из шутки в нечто серьезное и страшное!

– Б е р е г и т е б р и л л и а н т ы, – медленно вывело блюдце и затихло.

Тут же погасли все свечи, и гостиная погрузилась во мрак. Где-то вдалеке сильно хлопнула дверь, и словно сквозняк пронесся по комнате. Кто-то из женщин, кажется баронесса, слабо пискнул. Изабель изо всех сил вцепилась в руку Джеймса. Так приятно схватиться за что-то надежное и реальное в тот момент, когда иррациональный страх захлестывает разум. Но внезапно Изабель осознала, что вместо теплой руки Джеймса она держится за чье-то ледяное запястье, и нестерпимо холодные пальцы уже массируют ее ладонь, пробираясь выше по руке.

Изабель закричала что есть мочи, рванулась подальше от этой отвратительной руки и тут же потеряла сознание.

2

– Нет, опять не так, – Руки мадам Ламож бессильно повисли. – Мы бьёмся уже более двух часов над этим, Мэгги. Соберись. Ты сегодня на редкость невнимательна, а ведь времени у нас осталось очень мало. Повторяй за мной…

Лицо мадам выражало бесконечное терпение, хотя по её виду нельзя было сказать, что она обладает этим качеством.

Наоборот, и лицо и фигура этой женщины говорили о несгибаемом характере и неукротимом нраве. Среднего роста, с широкими плечами и резкими, порывистыми движениями, она вполне могла бы сойти за суфражистку начала века, боровшуюся за права женщин. Добавьте к этому широкое скуластое лицо, щедро разлинованное мелкими морщинами, крупный нос, вечно сжатые в одну линию губы и нахмуренные кустистые брови, и вы получите довольно неприятную картину.

Даже странно, что при столь непривлекательной внешности мадам Ламож отнюдь не производила отталкивающего впечатления. Возможно, дело было в девичьей грации, неожиданно появлявшейся в нескладном теле мадам, или в приветливой улыбке, озарявшей её лицо, когда она считала нужным приободрить собеседника, или в её голосе, необычайно звонком и сильном, которым она владела в совершенстве. Что бы мадам ни говорила, нельзя было не заслушаться переливами её голоса, который напоминал о сиренах древности, завлекавших моряков чарующим пением в пучину вод.

Увы, в отличие от сирен, мадам Ламож петь не умела совсем. И если голос, этот великолепный дар божий, никогда не подводил её, то слух мадам был далёк от совершенства. Она вполне сознавала этот недостаток и никогда не пыталась петь. Тем более что средств для заманивания душ человеческих в пучину у неё и без пения было предостаточно.